Госпожа Туманова. Коллекция проклятий - Сандра Барро

Глава 72

Я опустилась в кресло, поправляя юбки своего платья.

— Благодарю вас. Ирина Петровна так тепло отзывалась о вас, что я просто не могла не заглянуть, — я аккуратно положила перчатки на край стола. — Она упоминала, что в вашей семье сейчас непростой период, и, возможно, мой скромный опыт и те знания, которые передал мне батюшка, могли бы быть вам полезны. Но сначала... Давайте всё же закажем этот чудесный шоколад, о котором вы говорили. Нам обеим не помешает немного подкрепить силы перед серьёзным разговором.

Саблина кивнула, и я увидела в её глазах проблеск облегчения. Моя доброжелательность сработала: лёд официоза подтаял. Женщина подала знак, и к нам тут же подскочил вышколенный официант в белоснежном фартуке.

— Два горячих шоколада по-венски и тарталетки с миндальным кремом, — распорядилась генеральша голосом человека, привыкшего командовать.

Пока ждали заказ, беседа текла плавно и ни о чём. Мы обсудили столичные театры, последние московские сплетни и, конечно, капризы петербургской весны. Как только перед нами расставили изящные фарфоровые чашки, от которых поднимался густой сладковато-пряный аромат, я мягко пошла в наступление.

Говорила тихо, вкрадчиво — так, чтобы мой голос обволакивал и успокаивал.

— Знаете, Софья Константиновна, мой батюшка часто повторяет, что человеческая душа — это само хрупкое творение Господа… во Вселенной, — начала я, глядя ей прямо в глаза. — Когда тело страдает, мы видим рану. Но когда болеет душа, человек оказывается заперт в невидимой клетке. В такие моменты разум становится уязвимым, словно тонкое стекло, готовое пойти трещинами от малейшего удара. И самое страшное для больного — чувствовать, что его не понимают, что его боятся. Именно поэтому так бесконечно важно, чтобы рядом был преданный человек. Тот, кто не осудит за слабость, кто станет якорем в этом бушующем море. Любовь и безграничное терпение близких — это основа любого исцеления.

Сделав крошечный глоток шоколада и не меняя доверительного тона, перешла к главному:

— Ирина Петровна в общих чертах обрисовала мне вашу беду. И, опираясь на отцовскую практику, я могу сказать, что картина довольно классическая для глубокого душевного расстройства. Эти внезапные, пугающие вспышки ярости, когда Александр Григорьевич словно перестаёт быть собой, теряет контроль... А затем тяжёлое, почти мучительное раскаяние, когда приступ отступает. Это ведь не его вина, это проявление недуга. Разум пытается бороться, но силы пока неравны.

Моя тактика сработала безукоризненно. Саблина расслабилась полностью. Вся её светская броня и надменность исчезли, плечи чуть поникли, и передо мной сидела просто уставшая, напуганная за мужа женщина. Она начала кивать в такт моим словам.

— Да, да, Ульяна Андреевна, — выдохнула она, нервно комкая в руках батистовый платочек. — Вы всё совершенно правильно говорите...

Я слегка подалась вперёд, почти касаясь края мраморного столика, и понизила голос до шёпота.

— Но я также слышала от своей подруги, что вы не исключаете и мистическую природу происходящего, — я сделала многозначительную паузу, ловя её взгляд. — И хочу вас уверить: вы совершенно правы. Тонкие материи и эманации зачастую кружат возле больной, измученной души, притягиваясь к ней, как к магниту. Да, и такой дар у меня есть… — я чуть заметно замялась, изображая лёгкое смущение. — Но я очень стараюсь не распространяться об этом. Надеюсь, вы меня понимаете? Мне бы совсем не хотелось, чтобы в свете пошли ненужные толки. Только вам я могу открыться так же искренне, как госпоже Бесовой.

Софья Константиновна затаила дыхание, боясь спугнуть момент откровения.

— Смогу ли я помочь Александру Григорьевичу? Это я скажу только после того, как увижу его лично, — продолжала я, мягко ведя свою линию. — Ирина говорила, что вы удивительно правильно влияете на своего мужа. Возможно, само ваше присутствие нейтрализует вспышки и подавляет присутствие сущности, если она там действительно имеется. Знаете, я уже сейчас вижу, что вы тоже наделены силой. Не колдовской, нет… но глубокой, сдерживающей силой любящей женщины. Нам это подвластно более, чем мужчинам, ведь это наше предназначение испокон веков. Мы ведаем то, что другим недоступно. Называйте это интуицией или предчувствием. Оберегать, защищать и направлять — не в этом ли истинная суть, дорогая Софья Константиновна? Вы согласны со мной?

Генеральша продолжала кивать часто и истово, словно китайский болванчик. На её щеках проступил лихорадочный румянец. Мои комплименты и признание её «особой роли» попали в самую цель. Теперь она была не просто женой больного генерала, а стала избранной, соратницей в таинственном деле.

— Согласна, Ульяна Андреевна! — горячо прошептала она, тоже подавшись ко мне. — Вы слово в слово повторяете мои мысли! Я всегда чувствовала, что дело не только в медицине... Только вот как же нам подступиться к моему мужу, чтобы он ничего не заподозрил? — Софья Константиновна нервно сцепила пальцы, и в её голосе прорезалась горькая нотка. — Надо действовать очень тонко. В противном случае он просто выставит вас за дверь, как давеча выгнал служанку, которая служила нам верой и правдой. А сам закроется в кабинете и снова станет обвинять меня в том, что я хочу сжить его со свету...

— Служанка, говорите вы? — я на мгновение замолчала, задумчиво прикусив губу. — А что, если нам разыграть сцену, будто я нанялась к вам на место той самой, предыдущей?

Саблина замерла. Она медленно подняла на меня взгляд, и я увидела в нём неприкрытое сомнение.

— Ну, не знаю... — протянула собеседница, качая головой. — Боюсь, что вы совершенно не похожи на женщину, работающую в услужении. У вас и походка, и взгляд... Саша моментально раскусит этот маскарад. Ведь не забывайте, он человек военный, генерал. Был на Кавказе и «засланного казачка» определит мгновенно.

Я позволила себе уверенную улыбку, которая должна была развеять её страхи.

— По поводу того, что я притворюсь служанкой, не беспокойтесь, с этим справлюсь. У меня есть свои секреты перевоплощения. Мне главное — зайти в комнату, увидеть его и понаблюдать. Остальное — это дело практики.

Загадочно помолчав, я решила сменить тему на более важную для анализа ситуации и продолжила:

— Кстати, подруга упоминала, ваши слова, будто все эти вспышки начались ещё до его отправки на Кавказ. Расскажите мне, когда в первый раз произошло то, что заставило вас беспокоиться? Может быть, был какой-то особый случай, который запомнился вам больше всего?

Женщина отвела взгляд и глубоко задумалась, погружаясь в воспоминания о днях, когда их жизнь ещё казалась безоблачной.

— Нет, ничего такого... из ряда вон выходящего я припомнить не могу, — Софья Константиновна