Госпожа Туманова. Коллекция проклятий - Сандра Барро

Я посмотрела на свои ладони. Они были чисты, но я всё ещё видела на них отсвет той чёрной тьмы, что ликвидировала монстра. Немного помолчав, я рассказала всё о печати Вальмонта, как её приобрела и о том, как буквально вчера получила помощь от её жара и благословение настоятельницы Феофании в монастыре.

— Это не магия в том понимании, к которому привыкли в сказках, Арсений Николаевич, — начала я, и мой голос прозвучал удивительно спокойно в тишине комнаты. — И это не сверхспособности, как бы странно это ни звучало. Это клеймо. Договор, который я не подписывала, но он теперь является частью моей крови. Вы видели Печать Нуара в действии. Теперь в моих руках она не убивает. Она просто напоминает тем, кто пришёл «оттуда», что у них нет здесь прав. И, клянусь!.. Я научилась с этим справляться. Жаргал тому свидетель.

Я подняла на него глаза. В них, должно быть, ещё тлел тот холодный нечеловеческий блеск.

— Савва Никитич умер давно, подполковник. То, что вы видели, была лишь искусная оболочка, поддерживаемая волей той твари. Печать просто… отменила иллюзию. А теперь спросите себя: готовы ли вы вписать это в свой рапорт? Или мы признаем, что в этом деле есть нечто стоя́щее выше законов Российской Империи?

Я поднялась и сделала шаг к нему, понизив голос до шёпота, который в тишине комнаты прозвучал громче крика:

— Служение Короне — это не чины и не медали. Это работа санитара в чумном бараке, о котором никто не должен знать. Моя безопасность — это залог того, что завтра вы проснётесь в мире, где солнце всё ещё светит и купцы просто торгуют, а не превращаются в гниль. Если вы напишете правду, вы уничтожите мой инструмент влияния. Вы сделаете меня мишенью. А без меня… кто встанет между этим городом и бездной, когда в следующий раз где-нибудь в подвале заскребётся нечто подобное?

Соколов молчал. Я видела, как в его голове со скрипом проворачиваются шестерни. Он был умным человеком — слишком умным, чтобы отрицать очевидное, и слишком ответственным, чтобы просто закрыть на это глаза.

— Служение Короне, — повторил он медленно, словно пробуя слова на вкус. — Вы предлагаете мне скрыть преступление… нет, не так. Вы предлагаете мне классифицировать это как государственную тайну особой важности, к которой нет доступа даже у моего начальства?

— Я предлагаю вам признать, что в этом доме произошло массовое помешательство на почве религиозного фанатизма хлыстов, — холодно парировала я. — Купец и его жена погибли в суматохе или вовсе скрылись в неизвестном направлении. А я… я просто была рядом и помогала следствию своей «интуицией».

Подполковник горько усмехнулся.

— Ваша интуиция, Полина Андреевна, бьёт наповал сильнее любого гвардейского полка.

Он встал, подошёл к столу и плеснул в чашку воды из графина. Его движения снова стали чёткими военными. Шок проходил, уступая место холодному расчёту человека, который только что вступил в сговор с самой Тьмой.

— Я не напишу ни слова о том, что видел на самом деле. Не из симпатии к вам, хотя вы мне глубоко симпатичны. А из страха за этот город. Но знайте: теперь вы под моим личным надзором. И если эта ваша «печать» решит, что законы Империи ей больше не указ в более широком смысле… я буду тем, кто исполнит приговор. Без рапортов и следствия.

Я склонила голову в лёгком, почти светском поклоне.

— Справедливая цена, Арсений Николаевич. Другого я от вас и не ждала. А теперь… не откажите в любезности: распорядитесь, чтобы нам подали что-то покрепче чая. Кажется, этот день мы оба запомним надолго.

Глава 71

Арсений Николаевич сидел в глубоком кресле, и только мелкая дрожь пальцев, сжимающих хрустальную рюмку, выдавала его внутреннюю бурю. Первая порция коньяка исчезла мгновенно, вторая — следом. Лишь после третьей его плечи чуть опустились, а во взгляде появилось некое подобие успокоения. Он слушал мой рассказ о Феофании, о горькой настойке из корня и о том, как печать Нуара пульсировала под кожей, не пуская меня в церковь.

— Вот, значит, как... — пробормотал он, разглядывая дно рюмки. — Выходит, вы сами себе и тюремщик, и палач, Полина Андреевна.

Он задумчиво постучал пальцами по подлокотнику.

— Если эта ваша печать — след Вальмонтов, то логика здесь проста. Коли нет причины, не станет и следствия. Вполне возможно, что клеймо исчезнет само собой, когда в живых не останется ни одного представителя этого про́клятого рода. И судя по тому, как ведомство взялось за разработку французов, это лишь вопрос времени. Но мой вам совет: держитесь от этого монстра как можно дальше. Игры с бездной до добра не доводят.

Я лишь молча наклонила голову. Мы оба знали, что «держаться подальше» в нашем деле — непозволительная роскошь. Когда подполковник уходил, в его взгляде уже не было холодного подозрения, скорее тяжёлое сочувствие соратника, который знает, что завтра снова в бой.

Проводив Соколова, я первым делом заглянула в комнату Жаргала. В воздухе едва уловимо пахло можжевельником. Мой верный спутник неподвижно сидел на полу. Его веки были плотно сомкнуты, а дыхание — почти неразличимо. Брат медитировал. Я осторожно прикрыла дверь. Жаргал восстанавливался, собирая по крупицам энергию, которую так щедро выплеснул в доме купца, поддерживая меня.

«Отдых, — подумала я, чувствуя, как сладостно ноют мышцы. — Просто горячая ванна, лёгкий любовный роман и тишина.».

Проходя по коридору, я уже представляла себя под одеялом, но взгляд зацепился за белый конверт на столике. Без печати и надписи.

— Маняша! — позвала я, и из столовой тут же выпорхнула горничная.

— Барыня, что-то желаете? — она преданно заглянула мне в глаза.

— Маша, что это за письмо? Кто принёс и когда?

Девушка на мгновение замерла, глядя на конверт, а потом округлила глаза и звонко хлопнула себя по лбу.

— Ой, батюшки! Так это... вчерась в аккурат и принесли. Сразу, как его благородие подполковник-то ушли. Да только вы с господином Жаргалом снова в кабинете заперлись и строго-настрого беспокоить не велели. Я думала: подсуну потом, да и забыла совсем! Меня Евдокия Петровна гречку перебирать посадила, а я как её перебираю, меня в сон клонит, вот из головы и вылетело!

Я укоризненно посмотрела на распустёху, чувствуя, как предчувствие кольнуло где-то в груди.

— Маша, ну как же так? Мы же договаривались: не беспокоить по пустякам. Но письма — это не пустяки! А если там вопрос жизни и смерти?

Девчонка