Госпожа Туманова. Коллекция проклятий - Сандра Барро

не тратя времени на церемонии, сразу отвёл в сторону двоих. Илья Кольцов, юноша с беспокойными глазами, насколько я помнила, обладал редким даром. Он чуял присутствие нежити за версту. Отчего у него нестерпимо начинало ломить зубы. Рядом с ним стоял ефрейтор Пётр Лукин, человек с удивительно «стёртым» лицом: на него можно было смотреть в упор и через минуту забыть, как он выглядит. Бурят что-то тихо говорил им, и парни согласно кивали, ловя каждое слово.

Соколов, наблюдая за тем, как Жаргал даёт последние наставления, сухо напомнил:

— Пора. Переодевайтесь, время не ждёт. Шаман молча кивнул и вышел вслед за Ильёй и Петром в соседнюю комнату. Я осталась у окна, прислушиваясь к мерному тиканью кабинетных часов и приглушённым голосам за дверью. Через несколько минут они вернулись. На мгновение я лишилась дара речи. На Жаргале был мундир Отдельного корпуса жандармов — светло-синего цвета с красными кантами и серебряным прибором. Эта форма, которая на многих смотрелась слишком вычурно, на моём названом брате сидела безукоризненно. Мундир подчеркнул его прямую спину, широкие плечи и ту самую суровую грацию, которую не всегда удавалось разглядеть под его обычными одеждами. Серебряные пуговицы холодно блестели, и во всём облике мужчины появилось нечто пугающе-властное, словно он всегда носил это служебное одеяние.

Жаргал подошёл к нам и поставил на стол кожаный саквояж, который мы привезли с собой. Щёлкнули замки. Из недр сумки на поверхность была бережно водружена одна из моих шкатулок. Рядом с ней тускло мелькнули несколько архивных булавок, которые я прихватила на всякий случай. Последним был извлечён небольшой холщовый мешочек.

Это была «чёрная соль», смешанная с пеплом сожжённых защитных оберегов и растёртым в пыль корнем можжевельника. Мой названый брат зачерпнул горсть этой серой пахучей пыли и, шепча едва слышное заклинание на своём гортанном наречии, начал обходить нас, сдувая этот порошок нам на плечи.

Воздух в кабинете тут же стал плотным, словно мы оказались внутри тяжёлого грозового облака. Теперь для любого магического чутья мы должны были стать серыми тенями, не вызывающими ни интереса, ни тревоги. Соколов застегнул последнюю пуговицу мундира, коротким привычным жестом поправил портупею и окинул нас суровым оценивающим взглядом. В этот момент в нём не осталось ничего от того мягкого собеседника, с которым мы вчера пили чай. Перед нами стоял офицер. — Команда, экипажи поданы к парадному, — произнёс он своим ровным командирским голосом, в котором лязгнул металл. — Предписание у меня на руках. Помните: официально мы проверяем жалобу на сектантскую ересь. Действуем по уставу, лишнего внимания не привлекаем. В остальном же полагаюсь на чутьё Полины Андреевны и вашу бдительность. — Выступаем, — коротко бросил подполковник.

И мы двинулись к выходу.

Глава 68

Васильевский остров встретил нас пронизывающим ветром с Невы. Экипажи остановились у массивного трёхэтажного дома — серого, солидного, облицованного камнем. Окна, выходящие на реку, смотрели тёмными неживыми провалами, а камень здания казался холодным и каким-то... влажным. Соколов вышел первым, одёрнул мундир и коротким жестом скомандовал жандармам занять посты у входа. Всё выглядело, как обычный рейд по делу о религиозном преступлении. Дверь открыл вышколенный лакей, но за его спиной уже стояли хозяева. Савва Никитич, глава семьи, выглядел старше своих лет. Сутулый, настороженный, он теребил край своего дорогого, но как-то нелепо сидящего на нём кафтана. Рядом стоял его сын Иван — видный молодой человек с тусклым взглядом и пришибленным, отсутствующим выражением лица.

И Дарья Степановна. Она была воплощением купеческого благочестия. На ней было шёлковое платье цвета пожухлой травы, расшитое золотыми нитями. Чёрный повойник, расшитый жемчугом, идеально лежал на волосах. Она улыбнулась вежливо, кротко, как и подобает добродетельной жене. Но стоило мне сделать шаг, как в нос ударил резкий тошнотворный запах застоявшейся воды и гнилой ряски. Запах был настолько отчётливым, что я едва подавила желание прикрыть нос платком. Ботинком коснулась персидского ковра и на мгновение замерла, вспомнив слова Арины про мягкие паласы, в которых тонет нога. Дорогой ворс под весом тела просел неестественно глубоко, будто под паркетом скрывалась зыбкая жадная топь. Сердце пропустило удар.

Арсений Николаевич, не обращая внимания на странную мягкость пола, шагнул вперёд.

— Савва Никитич Сыромятников? — голос подполковника был сух и твёрд. — Я подполковник Соколов, Отдельный корпус жандармов. Со мной консультант от Святейшего Синода Полина Андреевна Туманова. Нам поступил донос о проведении в вашем доме незаконных собраний секты христововеров и совершении еретических радений. Он вынул из-за обшлага сложенный лист с внушительной казённой печатью. — Имею предписание на проведение немедленного обыска и освидетельствование всех проживающих в доме на предмет принадлежности к ереси. Прошу ознакомиться. Купец дрожащими пальцами взял бумагу, его глаза бегали по строчкам, но, кажется, он ничего не видел. А Дарья Степановна медленно подняла голову. В её взгляде не было страха перед жандармами — только холодное, нечеловеческое спокойствие существа, которое чувствует себя в этом доме полноправной хозяйкой.

Жаргал, стоявший за моей спиной, едва слышно качнулся с пятки на носок. Я кожей почувствовала, как он напрягся. Его шаманское чутьё вопило об опасности. Здесь, в этом каменном доме, нечисть уже не просто гостевала. Она здесь правила. — Мы люди богобоязненные, господин подполковник... — пролепетал Савва Никитич, — зачем же так сразу... с обыском?

— Батюшка Савва Никитич, — голос Дарьи Степановны лился мягко, словно густой мёд, — что же мы людей в дверях держим? Ежели господин подполковник считает нужным исполнить долг, так тому и быть. Нам скрывать нечего, совесть наша чиста. Проходите в залу, я велю чаю подать. Разговор в тепле да за самоваром куда складнее пойдёт. Она грациозно повела плечом, приглашая нас следовать за ней. Соколов коротко кивнул своим парням, и те бесшумно разошлись по этажам, а мы двинулись вглубь дома. Я шла, стараясь ставить ноги как можно твёрже, но ковёр под подошвами податливо пружинил. Было полное ощущение, что под узором покрытия не дубовый паркет, а зыбкая, напитанная водой дернина. Осторожно двигаясь за женщиной, я неотрывно смотрела в прямую спину, а перед глазами невольно вставали карельские рассветы. Вспомнила Авдотью и как мы часами бродили с ней по лесам, пробираясь к замшелым валунам и древним петроглифам.

«Помни, Полюшка, — шептала она, перебирая сушёный мох, — болото не только топит. Оно, если учует слабину в человеке, может следом за ним пойти. Обернётся девицей статной, очи ясные, коса до пят... Но внутри только хмарь да гниль. Прицепится к мужику в лесу, и он её в дом приведёт. А она из него и из