Подарок для Медведевых - Ая Кучер

— Мам, да я за них любого побью! — заявляет Назар, с гордо поднятым подбородком. — Но машинка моя. За неё — их.

— Так, стоп, — я сдерживаю смех. — Во-первых, никакого насилия. Во-вторых… Идём лучше на кухню, чего-нибудь вместе приготовим. Вы мне поможете?

Они радостно кивают. Ещё немного обиженно, но уже с азартом.

— А маковый пирог — он вкусный? — вдруг спрашивает Селим, прищурившись, как его Тимур.

— Ещё как вкусный. Просто вы его раньше не любили, вот и не готовила.

— Надо попробовать, — решает Амир. — Но если невкусный — я больше не буду!

— Договорились.

И всё снова на своих местах. Пока — тишина. Но зная их… Это ненадолго.

Мои Медведевы. Старшие — непредсказуемые. Младшие — несносные. Но такие родные.

И я бы ни за что не поменяла эту жизнь. Ни на что в мире.

Сыновья почти сразу начинают юлить, чтобы не готовить, а закончить игру. Улыбаюсь.

До Тимура им далеко, но они учатся.

Обещаю сыновьям, что приготовлю пирог. Взяв с них клятву, что будут вести себя хорошо.

На кухне кружусь между шкафами, достаю всё нужное, ставлю миску, разбиваю яйца.

— А я с тобой буду, — заявляет Амир.

Крутится рядом, будто просто хочет воды… А может, хочет чего-то важнее. Я краем глаза слежу за ним, пробую разговорить:

— Что случилось, Амир?

Он только фыркает. Плечи напряжены, губы сжаты. Упрямец.

Я чуть улыбаюсь, не давлю. Жду.

Проходит пара минут, прежде чем он выдыхает:

— А ты нас так всегда различаешь… Потому что любишь?

Я замираю. Быстро вытираю руки о полотенце и опускаюсь рядом с ним на корточки.

Беру за плечи, притягиваю ближе:

— Конечно. Конечно, люблю. Очень.

Провожу ладонью по его щеке. Мягкой, чуть тёплой. Такой родной.

— И знаю вас хорошо, — добавляю с улыбкой. — Поэтому сразу вижу, кто из вас кто. По глазам. По движениям. По всему.

— Если любят… То будут узнавать, да?

Смотрю на него внимательно. Знаю, как их злит, когда в школе их путают. Когда даже взрослые не отличают.

Но знаю и другое — как ловко они этим пользуются. Меняются местами. Хитрят. Прикола или выгоды ради. А потом переживают.

Потому что каждому хочется быть собой. Личностью. Не просто частью «тройки».

— Да, — отвечаю. — Если любят, то узнают. Или хотя бы стараются научиться.

Он фыркает. Мгновение — и на лице появляется довольная улыбка. Та самая, как у Рустама, когда что-то задумал. Амир тянется ко мне, резко целует в щёку:

— Парнииии! Мама сказала… — вопит, выбегая из кухни со скоростью урагана.

Я смеюсь вслед сыну. Радость так и вспыхивает внутри — такая чистая. Они, конечно, ругаются, спорят, но всё равно дружат. Такие разные — и такие мои.

Раньше мне казалось, что милее возраста трёх-четырёх лет — просто не бывает. Когда они были пухлощёкими, неуклюжими, с этими огромными глазами и вечно перепачканными руками.

Но нет. Сейчас, когда им почти десять — они чаруют ещё сильнее. Своими идеями. Спорами.

Тем, как носятся по двору. Как лезут по деревьям, будто там у них штаб. Как по ночам не могут утихомириться, спорят шёпотом под одеялом до тех пор, пока не вмешивается Тимур.

А после Тимур сдаёт эти ночные разговоры нам. Как сыновья советовались с ним по поводу девчонки. Как каждый хотел ей что-то подарить — по-своему. И как Тимур им помог договориться, чтобы не поругались и не соревновались в чувствах.

— Ты представляешь? — шепчу я, пряча лицо у него на груди. — Они влюбились…

Тимур только усмехается. Целует в висок. Обнимает крепче.

— Не пугай Армана, — шепчет он. — Он и так боится, что мы скоро станем бабкой с дедами.

Я смеюсь, а в этот момент со стороны доносится хмыканье. Арман, улёгшийся за моей спиной, подтягивает меня к себе.

— Мелкие они ещё, — цокает он. — Любовь у них пройдёт. Вот у нас — это да. Настоящее.

Но нет. Не проходит. Сыновья просто так не отпускают эту тему. Спорят. Доказывают.

И главное — каждый уверен, что девочка его. Что у других просто нет шансов.

И чем старше становятся наши мальчишки, тем больше я вижу: это не просто интерес, не детская симпатия.

Это уже одержимость. Настоящая. Такая, как у их отцов.

Я сижу на диване, пока они один за другим наворачивают круги вокруг меня. Втроём, с горящими глазами.

— У неё косички с синими резинками, — возбуждённо говорит Селим. — И она всегда смеётся, когда я её толкаю.

— Потому что ты дурак, — огрызается Назар. — Она со мной вчера рисунками делилась. Мы вместе комикс рисовали.

— Ага, — Амир лениво зевает. — Она меня вчера отчитала, когда я хотел влезть в её портфель. Но это было с любовью!

Я чуть не смеюсь. Боже, ей девять лет, а они уже так за ней бегают, будто она единственная девочка на земле.

— Она говорит «нельзя», — серьёзно добавляет Селим. — А потом всё равно улыбается.

— И щёки у неё… — Назар расплывается в глупой, счастливой улыбке. — Как у пельмешки. Я её так и называю. Она злится.

Рустам только присвистывает из-за кухонного прохода.

— Мда. Всё серьёзно. Надо будет дать пацанам пару уроков соблазнения.

Я поворачиваюсь на него. Медленно. С прищуром. Поднимаюсь, посылая мысленный поток.

За столько лет я тоже этому научилась. Разговаривать с Медведевыми взглядами.

Без слов общаться.

Я подхожу к Рустаму, прижимаюсь к нему. Но моё немое предупреждение он только ухмыляется.

— Только попробуй, — тяну тихо, всё же озвучивая. — Только намекни на что-то пошлое.

— Да шучу я, господи.

Его ладони обхватывают моё лицо. Горячие, жёсткие. Он резко, но точно наклоняется и целует.

Глубоко. С нажимом. Я чувствую,