Подарок для Медведевых - Ая Кучер

Мир на секунду сжимается до точки. Только вкус. Только тепло. Только Рустам.

Губы обжигают. Пульс рвётся из груди. Я хватаюсь за его майку, вцепляюсь, как утопающая.

Он отстраняется ненадолго, чтобы прошептать:

— Я, вообще-то, нормальное посоветую. А свои приёмчики — тебе оставлю.

И снова целует. Глубже. Жаднее.

А я только улыбаюсь между поцелуями. Моё. Моё всё.

Но советы Рустама срабатывают так себе. Как-то сыновья возвращаются шумные, со ссадинами и сбитыми кулаками.

Я выхожу на крыльцо и замираю. Сбитая губа. Рассечённая бровь. Молнии во взглядах.

Арман уже здесь. Спокойный. Но в его глазах — сталь. Подступает, грозно. Заставляет троих шестнадцатилетних пацанов вытянуться.

— Так, объясняйте, кто кому и зачем? — спокойно, но с тем самым тоном. Холодным.

— Не дрались мы, — фыркает Назар.

— Правда? А то, что я вас минуту назад разнимал, это что было?

— Так, поспорили, — Амир трёт губу. — Мышцы размяли.

— На лице?

— В школе один пацан Веру обижал, — чеканит Селим. — Мы вступились. А тут просто… Спор вышел. Дрались мы с другими.

Я сжимаю губы. Вера. Девочка, с которой они дружат с детства.

Девочка, из-за которой они дрались ещё в десять. И вот снова.

Смотрю на них. Высокие. Лица повзрослели. Черты стали резче. Плечи широкие, руки крепкие. Мои мальчики… Больше не мальчики.

Но мне хочется — до боли — просто кинуться к ним, прижать, поцеловать в лоб, прижать к груди и сказать, что всё хорошо.

Но я держусь. Мы договаривались. С самого начала. Что мы — единый фронт.

Никаких разделений на «плохого» и «хорошего» родителя. Никаких поблажек за спиной. Если Арман начал отчитывать — я молчу. Если Рустам наказывает — Тимур не вмешивается. Даже если душа разрывается от жалости.

Мы семья. Четверо. У нас нет общего штампа в паспорте. Но у нас есть главное — дети. Дом. Любовь. Поддержка.

Я стою рядом. Смотрю на Армана. Он строгий, но справедливый. Он злится, потому что боится за них.

И я тоже боюсь. Потому что они уже не дети. Потому что впереди — взрослая жизнь. Потому что, возможно, однажды я не смогу защитить их от всего.

— Ну а кто ещё Веру защитит?

Ах, Вера.

Как только это имя звучит — хоть вполголоса, хоть просто на обрывке школьной бумажки — я сразу понимаю: началось.

Моя троица, мои драконы, моё счастье… Одержимы. Не иначе.

Я улыбаюсь, потому что это имя как заклинание в их устах. Святое.

Арман ошибался. Это не просто «переходный возраст». Это не «перебесятся». Не проходит. Оно растёт. Нарастает. И от этого становится тревожно.

Потому что я знаю, чем заканчивается настоящая, фанатичная влюблённость у Медведевых. А у троих сразу? Это ж может закончиться катастрофой.

Я вздрагиваю от мыслей, и тут же — мягкое, уверенное движение. Меня обнимают. Тепло, крепко, притягивают к себе — как всегда.

Тимур.

Он оказывается за спиной, дышит в шею. Его ладонь сжимает мою талию, и я уже знаю — бесполезно думать. Он этого не позволит.

— Что там у тебя опять? — его голос чуть хриплый, низкий. Он целует меня в подбородок, затем чуть ниже, касаясь губами ключицы. — Наши мальчики и Вера? Серьёзно?

— Это не смешно… — шепчу, но уже улыбаюсь.

Чуть-чуть. Потому что он касается меня, скользит ладонью по бедру, будто бы невзначай, будто просто укрывает.

— Серьёзно, милая. Они сейчас выпустятся и забудут. Поступят. Порвут ещё десяток сердец, — Тимур продолжает, царапает зубами мою шею. — А если не забудут…

Он замолкает. И я чувствую, как его ладонь уже уверенно легла на живот, вторая скользнула под грудь.

И всё — мои мысли разбиты.

— Тогда и разберёмся, — заканчивает он и целует, уже медленно, горячо, в самое ухо. — А пока…

Я не успеваю договорить, не успеваю снова испугаться — Тимур опрокидывает меня на спину, нависает сверху. Его губы накрывают мои, и я будто проваливаюсь.

Он целует медленно, жадно, будто впитывает каждую эмоцию. Его ладони держат меня крепко, не давая вывернуться даже мысленно. Я тону в нём.

Сердце колотится, как у девчонки. Тело предаётся, каждое движение — как искра.

Я задыхаюсь, впиваюсь пальцами в его плечи, стону в его рот. Тимур вдавливает меня в матрас, целует так, будто у нас нет ни детей, ни проблем, ни времени.

— Отвлекись, — шепчет он в перерыве между поцелуями, касаясь губами подбородка, шеи, груди. — Подумай о тех, у кого действительно не прошло…

— Про тебя, например? — смеюсь, хрипло, вжавшись в него всем телом.

— Ага. Ты заразила меня, птичка. Теперь разбирайся.

Я хватаю его лицо, целую снова. Глубоко, яростно, будто хочу стереть остатки тревоги, будто хочу остаться с этим ощущением навсегда.

Иногда я думаю, что мы сошли с ума в самом прекрасном смысле этого слова. Потому что, чёрт подери, не прошло. Ни капельки.

Ни за пять, ни за десять, ни за двадцать лет. Страсть не выгорела. Желания не притупились.

Мы те же, только знаем друг друга до кончиков пальцев. И всё равно задыхаемся от поцелуев, как будто впервые.

Меня до сих пор зажимают в прихожей. Целуют в ванной, прихлёстывая влажной простынёй.

Поднимают на кухонную стойку. Обхватывают за талию, прижимают к себе в саду.

Я всё ещё краснею, шепчу имена. Всё ещё сдаюсь. Всё ещё не хочу никого другого.

Сыновья орут от восторга, когда узнают, что поедут в тот самый лагерь. Крутой, спортивный, с байдарками и стрельбой из лука.

Медведевы только переглядываются, хищно ухмыляясь. Три недели без детей. Три недели тишины. И жарких ночей. И дней, полных желания. И кухни, где снова можно, чёрт побери, делать что угодно.

Я прячу улыбку, сердце пульсирует. Они планируют каждую ночь.