Наследница иллюзии - Мэделин Тейлор

— Это его обязанность разбирать весь этот бардак и выделять главное. А теперь он просто исчез, оставив меня разбираться со всем этим самому.

Я без приглашения опускаюсь в одно из его мягких кресел, пока он продолжает свою тираду. Обычно я бы дождалась, пока он предложит мне сесть, но сегодня мне плевать на церемонии и приличия.

— Как будто у меня и без того мало дел с этой шумихой вокруг Ангела Милосердия, — продолжает он. — Не говоря уже об этой истории с альмановой. Кстати, я крайне разочарован твоим другом Ремардом. С этим уже давно должно было быть покончено. Мне нужно уладить этот чёртов союз.

— Тогда, может, тебе стоит заняться этим самому, — замечаю я.

Он усмехается, беря ещё одну папку.

— Очень смешно.

— Я не шучу.

Он замолкает, когда до него доходят мои слова. Подняв взгляд от бумаг, он внимательно смотрит на меня.

— Всё в порядке, малышка?

Я делаю глубокий вдох, стараясь собраться.

— Ты знаешь, какой вчера был день?

— Нет. — Он пожимает плечами. — Но можешь передать мои извинения, если мы пропустили какое-то событие.

— Это была годовщина смерти твоей жены. Один год.

Его тело замирает.

— Зачем ты ворошишь это?

Лёгкость в его тоне режет по коже, вскрывая едва зажившие раны.

— Потому что она была мне дорога, — говорю я, и голос предательски дрожит, когда я поднимаюсь на ноги. — Ты знал, что она была мне дорога.

Он откладывает папку и обходит стол, приближаясь ко мне.

— Айверсон, что бы тебя ни расстрои…

— Что ты скажешь Богу Смерти? — перебиваю я, делая шаг назад и не желая, чтобы он ко мне приближался.

Его глаза сужаются.

— Не упоминай при мне этого человека.

В его голосе звучит предупреждение, но впервые я не останавливаюсь.

— Ты согласишься на его условия? — спрашиваю я. — Снимешь ошейник?

— Я сделаю то, что сочту нужным, — ровно отвечает он.

Из меня вырывается безрадостный смешок. Этот ответ так на него похож.

— Ты вообще собирался его снимать?

Он склоняет голову, изучая меня.

— Что с тобой происходит, Айверсон?

Я снова закатываю глаза, на этот раз он это замечает.

— Ответь на вопрос, Бэйлор.

Он напрягается от моего тона, его кулаки сжимаются по бокам.

— Если я это сделаю, как я смогу обеспечить твою безопасность?

— Ты хотел сказать, держать меня в клетке?

— Это не…

Я повышаю голос, перебивая его, не желая слушать этот раздражающий тон.

— Ты правда думал, что между нами ничего не изменится после того, что ты сделал?

— То, что было с Бриджид, было ошиб…

— Я не о бедной Бриджид! Мне плевать, кого ты тащишь в свою постель. — Его глаза вспыхивают гневом, но мне всё равно. Я делаю шаг вперёд и указываю на него пальцем. — Я говорю о том, что ты сделал с Леоной.

Он замирает.

— Что ты хочешь услышать?

— Правду. Попробуй, Бэйлор. Вдруг тебе даже понравится.

Глухой смешок проносится в моей голове. Я только начала говорить правду, а уже использую её как оружие.

— Хочешь правду? — спрашивает он. — Леона мешала мне, и я приказал убрать её. Вот. Теперь довольна?

Ярость вспыхивает во мне, по коже выступает пот.

— А со мной ты что сделаешь? Убьёшь меня тоже, если я начну тебе мешать?

— Никогда. — Он качает головой и поднимает руки в успокаивающем жесте, пытаясь подойти ближе. — Ты другая, малышка.

— Не называй меня так! — кричу я.

Он замирает на полушаге, его лицо бледнеет.

— Единственное различие между мной и Леоной в том, что я ещё не исчерпала свою пользу, — шиплю я. — Когда это случится, ты прикажешь кому-нибудь убить меня так же, как приказал Калдару убить её.

В его взгляде мелькают вопросы. Он, вероятно, уже начинает иначе воспринимать внезапное исчезновение своего советника.

— Ты сама в это не веришь, — мягко говорит он, пытаясь меня успокоить. — Ты многое пережила за последние дни.

Я качаю головой.

— Я говорю каждое слово всерьёз. Я не люблю тебя, Бэйлор, — произношу я, наконец давая голос правде, которая год сидела во мне. — И никогда по-настоящему не любила.

Его тёмно-синие глаза вспыхивают алым. Вспышка ярости — и он бьёт меня тыльной стороной ладони. Кожа обжигает, во рту появляется вкус крови.

Его взгляд сразу наполняется сожалением, возвращаясь к обычному синему цвету.

— Айверсон, я не…

Я плюю в него, оставляя алое пятно на его безупречно белой рубашке. Безумная улыбка тянет мои губы, когда он начинает дрожать от ярости. Но прежде чем он успевает что-либо сделать, дверь снова открывается.

Я перевожу взгляд на вошедшего, думая, что это Дорал или Хаксли, но мои брови хмурятся, когда я вижу последнего, кого ожидала.

Тревога проникает сквозь мой гнев, разъедая меня, когда я разглядываю Реми. Он стал заметно худее с нашей последней встречи, его доспехи теперь словно висят на ослабевшем теле. Тёмные круги под глазами резко выделяются на бледном лице.

— Реми… — начинаю я, собираясь спросить, всё ли с ним в порядке, но он перебивает меня.

— Прошу прощения за вмешательство, ваше величество, — говорит он, и в его голосе звучит спешка. — Но это не могло ждать.

Бэйлор отмахивается, его тело всё ещё напряжено от нерастраченной ярости, а взгляд остаётся прикован ко мне.

— Говори.

— Я выяснил личность Ангела Милосердия, — объявляет Реми.

Голова Бэйлора резко поворачивается к капитану. Всё тепло мгновенно покидает моё тело, оставляя после себя лишь ледяную пустоту в венах.

— Назови мне имя, — выдыхает Бэйлор. Его когти уже начинают выдвигаться, находя новую цель для его ярости. — Скажи, кто это!

Взгляд Реми скользит ко мне, и я замечаю в нём знакомую враждебность. Ту самую, что видела у Грелла Дарби. Его внимание опускается к моему ошейнику, и на его лице появляется жестокая улыбка.

— Айверсон Померой.

Глава 38.

Тишина повисает в воздухе вслед за обвинением Реми. Я не двигаюсь. Даже не дышу. Всё, что я могу, — это смотреть в лицо мужчине, которого люблю как отца, умоляя Судьбы позволить мне проснуться от этого кошмара.

Реми теперь принадлежит Шепчущему.

Когда это произошло? Я лихорадочно перебираю в памяти, пытаясь вспомнить, когда мы в последний раз разговаривали. Он был так занят поисками меча, что, кажется, я по-настоящему не говорила с ним с ночи бала.

В ту ночь, когда был убит мой отец.

Нет. Нет, это не мог быть Реми. Воспоминания о том, как он смотрел на моего отца той ночью, пробиваются на передний план, заставляя меня увидеть то, что я должна была заметить тогда. Он