Контракт с монстром - Анастасия Ригерман

Его глаза сверкнули холодным, хищным интересом.

— Спасибо, но я, пожалуй, откажусь, — слабо выдохнула я, отодвигая чашку.

— Не капризничай, — его голос стал жестким, как сталь. — Пей. Это не просьба, тебе нужно согреться. Не выпьешь сама, волью силой.

Такого поворота я не ожидала. С другой стороны, не отравить же он меня решил после того, как целый месяц мечтал поскорее пристроить замуж? Максимум — что-то разведать. Но я и сама уже не собиралась ничего скрывать. Так пусть спрашивает на здоровье. Игнат вернется, и все слово в слово подтвердит.

Под тяжелым, не терпящим возражений взглядом, я потянулась к чашке, и поднесла ее к губам. Пар обжег лицо. Запах был действительно успокаивающим.

Всего один маленький глоток. Жидкость оказалась обжигающе горячей и невыносимо горькой. Я скривилась.

— До дна, — мягко, но неумолимо приказал Демьян Иванович.

И я выпила. Почти сразу же мир вокруг пошатнулся. Свет на кухне поплыл желтыми пятнами. Звук его голоса: «Ну, и что же вы там нашли?» — донесся как будто из-под толстого слоя ваты. Я попыталась встать, но ноги не слушались, пол куда-то убегал.

— Дядя… что вы… — успела я прошептать, прежде чем голова закружилась еще сильнее.

Чашка выскользнула из ослабевших пальцев и разбилась о кафель с оглушительно громким звоном. Последнее, что я увидела перед тем, как сознание поглотила черная пустота, — это его лицо, склонившееся надо мной. Не испуганное, не удивленное. Спокойное. Даже удовлетворенное.

— Эх, не рассчитал. Такой хилой хватило бы и половины. Еще и полукровка, что с нее взять.

А потом — тишина, мрак, и одна единственная мысль на задворках сознания: «Да сколько уже можно меня усыплять…»

* * *

Сначала я почувствовала леденящий холод сырого камня под щекой и пронизывающую ломоту во всем теле. Потом — свинцовую тяжесть на запястьях. Я попыталась пошевелить рукой и услышала лязг металлической цепи.

Глаза открылись с трудом. Я лежала на боку на голом каменном полу. Перед глазами плясали темные пятна, постепенно складываясь в очертания мрачной камеры. Тусклый, желтоватый свет падал откуда-то сверху, отбрасывая длинные, искаженные тени от решетки. Воздух был спертым, пахнущим плесенью, сыростью и страхом.

И тогда я увидела ее.

Прямо напротив, у противоположной стены, сидела девушка. Та же стройная фигура, те же светлые, теперь тусклые и спутанные волосы, падающие на плечи. Та же форма лица, тот же разрез зеленоватых глаз, смотревших на меня с усталым, лишенным иллюзий пониманием. Моя копия. Моя тень. Моя близняшка из другого мира, встреча с которой была моим самым большим кошмаром.

Сердце в груди замерло, а потом забилось в бешеной, панической пляске, ударяя по ребрам, как птица в клетке. Я инстинктивно отодвинулась назад, прижалась спиной к холодной стене, и цепи на руках злобно загремели, напоминая о своем существовании. Мы обе оказались прикованы к стенам короткими, толстыми цепями, оставлявшими лишь призрачную иллюзию движения.

Последние воспоминания зашевелились острыми и обрывочными осколками. Я все еще чувствовала травяной привкус на языке, предательство, горькое и душистое, как тот самый чай.

— Юля, ты как? — голос близняшки прозвучал хрипло, но в нем не было паники. Он казался простуженным, а сама она предельно собранной.

Я не могла отвести от нее взгляд. Да, мы были похожи как две капли воды. Но различия били в глаза с первой же секунды. Она была одета не в мои мягкие, купленные Максом вещи, а в грубоватую, практичную армейскую одежду — поношенные темные штаны, крепкие ботинки, черную спортивную майку. На мне же были брюки и легкий белый свитер.

И держалась она иначе, даже будучи прикованной к стене. Плечи расправлены, спина прямая. На ее лице, из-под прядей волос, выглядывали ссадины и цветущие синяки. Один особенно зловещий, багрово-синий, расходился по скуле. Я сразу поняла — это Стражи постарались. Со мной дядюшка обошелся «гуманнее» — просто опоил чем-то и сдал. Обида подступила к горлу.

— Я, кстати, Лика.

— Лика? — удивилась я, отчего-то ожидая, что и зовут нас одинаково.

— Дома меня чаще звали так, чем по имени. Хотя по документам я тоже Юлия Евгеньевна.

— Я бы сказала, что мне приятно познакомиться. Но это будет ложью.

— Глупая, сейчас не меня тебе стоит бояться, а своих, — подметила она тихо, следя за моим взглядом, будто читала мысли. В ее глазах не было злобы. Лишь горькая ирония и усталая мудрость того, кто уже прошел через огонь и воду.

Ее слова и спокойствие в такой ситуации обожгли меня сильнее, чем цепи. Всплыло все: месяцы страха, жизнь в мире оборотней, бегство, отчаяние.

— Ты тоже хорошо постаралась, — мой голос дрогнул от нахлынувших эмоций. — Если бы не выдавала себя за меня, не подписала с Максом тот контракт, не взяла огромную сумму аванса, я так спокойно и жила бы в Светоче со своим братом.

Близняшка не стала ничего отрицать, лишь опустила взгляд на свои закованные в железо запястья, и слегка пошевелила пальцами.

— Жила бы, — согласилась она безжалостно. — Пока в Светоче не узнали бы о том, что ты полукровка, и не нашли бы тебе другого применения. Или пока твой брат не стал бы слишком дорого обходиться городской больнице. Признай, мы обе пешки. Просто наши доски разные.

Ее слова повисли в сыром воздухе камеры, тяжелые и неоспоримые. Я хотела возразить, кричать, но не могла. Потому что где-то в глубине души знала, что она права.

— Очнулись? Вот и славно, — раздался за решеткой бархатный, знакомый до боли голос.

Мы обе вздрогнули и синхронно повернули головы к выходу из камеры.

В проеме, за толстыми прутьями, стоял Демьян Иванович. Мой дядя. На нем была его парадная мантия с тяжелой серебряной вышивкой, символизирующей закон и порядок. Он выглядел безупречно, как всегда: седые волосы уложены, взгляд спокоен и проницателен. В руках держал трость с набалдашником в виде хрустального шара. Он смотрел на нас, на двух прикованных близняшек, как коллекционер на редкие, наконец-то добытые экспонаты. На его губах играла отеческая, успокаивающая улыбка. Та самая, что была у него перед тем, как он подал мне свой фирменный чай.

Рядом с ним, чуть в тени, застыла массивная, как скала, фигура Бориса Ратникова. Его лицо, изрезанное шрамами, было бесстрастно, а взгляд медленно скользил по камере, оценивая угрозу. Присутствие Альфы означало только одно — дело считалось наивысшей важности.

— Вот и старая гвардия подоспела, — устало, с горькой усмешкой в голосе, произнесла моя точная копия, не отводя взгляда от дяди. Ее цепь коротко