Серебряные нити Шардена. Пепел и тис - Мари Ларина

Эврен медленно, очень медленно вскинул бровь. Это движение казалось не просто выражением удивления — нет, это была целая сцена. Его взгляд встретился с моим — чёрный, глубокий, как колодец без дна, и я едва не отпрянула: в этом взгляде было многое.

— Солейл Дархан и Лиана Тарен, — протянул он, тихо, почти лениво, но в его голосе вибрировала сталь. — Интересно. Может ли он быть тем самым «он»? Вы поняли, о чём я.

Губы у меня пересохли. Я села обратно и вернулась к своей чашке, но пальцы дрожали. Почему-то он сидел слишком близко. Шёлк его чёрного костюма — тяжёлый, как грех, и гладкий, как змеиная кожа — почти касалась моего бедра. Даже тепло его тела ощущалось, едва уловимо, как ток, бегущий под кожей.

— Интересно? — хмыкнула я, срываясь на сарказм, чтобы скрыть внутреннюю дрожь. — Это, мать его, огонь в пороховом подвале. Если они были близки… может, это он её столкнул? Может, в Академии вообще учится подменная Лиана?

Почему-то я не хотела верить в то, что она мертва.

— Нет. Родители, ты же говорила с ними. Это точно Лиана, они ведь опознавали тело. — проговорил Ирис, ломая мою гипотезу в пух и прах. — А по поводу того, что столкнул… вы видели на отклике это?

Я покачала головой.

— Нет. Но она словно… испугалась кого-то. И потом шагнула вниз.

— Солейл может многое объяснить. — сказала Эльса, не отрывая глаз от Эврена. — Он свидетель. Или причина. Нам нужно найти его.

— Нужно выяснить, когда их видели в последний раз. И что их связывало, — согласился Ирис. — Это может изменить всё.

Хаэль сказал что-то ещё, но я уже не расслышала, хоть и голос его ощущался кожей, будто он шептал мне в самое ухо. И я — идиотка — поймала себя на том, что вдыхаю его запах: пепел и тис. Непростительный аромат. Он посмотрел на меня.

Это может изменить всё.

Глава 7

Канализация

«В мире, где правит правда, живут святые. В мире, где правит намёк — выживают умные.»

— из записей Веллоры Тараниэль, запрещённое издание «О природе власти».

Где-то под Иль-де-Вирелом.

Сумрак был густым, как вино долгой выдержки — он стекал по стенам, обволакивая росписи — затейливые, древние, потерявшие свою гордую яркость от времени. Магические фонари слабо коптили, отбрасывая дрожащие тени. Пахло пылью, затхлой каменной прохладой и духом времени.

Две неподвижные фигуры казались частью этого полумрака, пряча лица под капюшонами. Здесь не было имён — только голоса, и то — осторожные, глухие, как если бы сами звуки боялись выйти за пределы заклинания, опутавшего помещение тонкой завесой тишины.

— Его должны убрать, — голос был холодный, сухой, острый, как лезвие кинжала. Женский и уверенный.

Напротив — кто-то замешкался, шумно вдохнул, будто слова застряли в горле. Пауза затянулась.

— Пожалуйста… — наконец проговорила вторая фигура. Голос низкий, срывающийся, и сейчас тронутый той хрупкой гранью, за которой человек начинает умолять. Мужской. — Дай мне исправить это.

Пламя магических фонарей дрогнуло, будто в удивлении.

— Исправить? — сквозь холод её слов проскользнула усмешка. — Исправлять Тень? Это как?

— Он не знал… — быстро, сдавленно. — Он не искал этого. Это… Это случайность. Мальчишка не готов. Он слаб, глуп… Если сейчас… Если это всплывёт…

Она не перебивала. Ждала. Как те, кто всегда узнаёт больше, потому что просто умеет слушать.

Молчание легло тяжёлым саваном. Глухое, давящее. Да, это было не по правилам, не по законам… но она давала ему возможность. Она была милосердна.

— Я отдам тебе то, что всегда прятал от Совета, — его голос прозвучал почти чуждо, хрипло, будто слова царапали ему горло изнутри. — То, что узнал. Сохрани ему жизнь… и я расскажу тебе.

— Ты что-то прятал от Совета, сенешаль? Что-то прятал от меня? — усмехнулась фигура. — И ты уверен, что хочешь платить такую цену? — её голос стал почти материнским. Почти. — Ради одного мальчишки?

— Он мой сын, — просто сказал он. И тут, не меняя тона, будто между прочим, добавил, — Не прятал, а, скажем так, недоговаривал. И я бы задумался, на твоём месте, кому ещё, кроме мальчишки, Тень откликнулась… вернее, кто нашёл в Тени друзей… я знаю, что это кто-то из тех, кто среди нас.

Её взгляд остался непроницательным, но в лёгком наклоне головы под капюшоном скользнул хищный интерес.

— Ты на кого-то намекаешь?

— Я… о ком-то предупреждаю, — голос его стал мягче, вкрадчивей, растекаясь бархатом по сумраку помещения. — Наш Хранитель Законов и Войны любит порядок. Он верит, что ради порядка можно допустить… некую нестабильность. Ты ведь знаешь его характер. И если что-то рассыпается — разве это не выгодно тому, кто строит потом новый порядок… на руинах?

Он сделал паузу, будто предлагая ей дорисовать картину самой. Не лгал, но и не говорил слишком прямо. Чистый политический ход.

— Подумай об этом, — он отступил в полумрак, — и подумай о том, кто действительно может быть опасен… Тот, кто случайно коснулся Тени и ни в чём не виновен… или тот, кто сам подкидывает её следы там, где ему нужно.

Он солгал. Конечно, солгал. Но не в том, что касается сына — в этом он был прозрачен, как стёклышко. Его страх за мальчишку звенел в каждом слове, натянутый, как струна. Вот, только… за его страхом скрывалось нечто иное. Более хитрое. Более удобное.

Ложь.

«Лаэрк», — перекатила она это имя на языке мыслей, как сладкую, но отравленную ягоду.

Вот кто оказался удобно подставленной фигурой.

Дархан сейчас играл тонко, грязно, но профессионально. Бросил ей кусочек истины, завернул в паутину подозрений и подал, как редкий подарок.

И ведь часть правды могла там действительно быть. Лаэрк действительно слишком рьяно верит в порядок, в порядок любой ценой. Она знала это. Знала его железную, сухую логику, видела, как он смотрит на магов, на Академию, на сам город. В этом был его изъян… и его сила. А значит, возможно, он действительно замешан. Возможно, нет. Это уже детали. Главное — у неё появился повод смотреть на него иначе. А повод… повод порой гораздо ценнее истины.

«Пусть будет так, Вараст. Ты продал мне ложь… но я приму её за правду. Пока она мне выгодна.»

Утро субботы. Дом Айлин.

Хаэль стоял надо мной.

Высокий, в чёрном, чужой настолько, что я едва узнавала его черты. Тени на его лице были ещё глубже, чем обычно, а