Пышка для Дракона: Отпустите меня, Генерал! - Алекса Рид

Ночь перед свадьбой я почти не спала. Лежала в нашей спальне, прислушиваясь к тому, как за стеной, в гостевой комнате, возится Рихард (по традиции, на которую он согласился лишь после долгих уговоров, мы ночевали врозь, хотя оба считали эту традицию глупой и старомодной).

Утром меня разбудил громкий, требовательный стук в дверь.

— Вставай, невеста! — голос Фриды был бодрым, как утренний горн в казарме. — Солнце уже высоко! Пора собираться, а ты дрыхнешь, как сурок! Жених, между прочим, уже на ногах, цветы проверяет!

Я оделась с помощью Сильвии и Катарины. Они суетились вокруг меня, поправляя кружево, закалывая шпильки, припудривая нос.

— Чуть-чуть румян, — скомандовала Сильвия. — Нет, лучше помаду. Нет, погоди, сначала фату. Катарина, ты фату держишь криво. Нет, так… да, теперь хорошо.

— Ты прекрасна, — сказала Сильвия, когда всё было готово, и отступила на шаг, любуясь своей работой. — Идеальна. Лучше, чем я могла представить.

— Спасибо, — я посмотрела в зеркало и опять не узнала себя.

Церемония проходила на берегу моря. Священник — пожилой дракон с добрыми, усталыми глазами, который, как сказал Рихард, венчал ещё его родителей — ждал нас у старого дуба, что рос на самом краю обрыва. Ветер трепал его седые волосы и полы длинной мантии, но он улыбался, глядя, как я иду по выложенной цветами дорожке.

Рихард стоял у дуба. В чёрном строгом костюме, без мундира, с расправленными плечами и прямой, как шпага, спиной, он выглядел так, будто сошёл с полотна старого мастера. Увидев меня, он замер — я заметила, как дрогнули его губы и как он на мгновение зажмурился.

— Ты прекрасна, — сказал он, когда я подошла, и голос его дрожал — впервые в жизни я слышала в нём такую уязвимость. — Самая прекрасная женщина на свете.

— Ты тоже неплох, — ответила я, стараясь шутить, чтобы не разрыдаться прямо сейчас, но голос предательски сорвался.

Он рассмеялся — тихо, почти беззвучно, но в этом смехе было столько счастья, что у меня защемило сердце.

Священник начал церемонию. Он говорил о любви, прошедшей через огонь и воду. О верности, которая познаётся не в лёгкие времена, а в тяжёлые. О том, что брак — это не только радость, но и труд, не только счастье, но и ответственность. О том, что истинные пары — это дар богов, который нужно беречь как зеницу ока.

— Но вы и так это знаете, — добавил он, глядя на наши запястья, где метки светились в лучах солнца мягким перламутровым светом. — Ваша связь крепче любых слов и сильнее любой магии. Я лишь свидетельствую то, что уже свершилось на небесах.

Мы обменялись клятвами. Рихард говорил первым, глядя мне в глаза, и я чувствовала, как его пальцы, сжимающие мои, дрожат — он, который никогда не дрожал перед боем, перед лицом смерти, перед целой армией врагов.

— Элиза, — сказал он, и каждое его слово падало в тишину, как камень в воду, расходясь кругами по моей душе.

— Я клянусь любить тебя. Всегда. В радости и в горе, в богатстве и в бедности, в болезни и в здравии. Я клянусь защищать тебя и нашего ребёнка, даже если это будет стоить мне жизни. Я клянусь быть тебе мужем, другом, опорой. Я клянусь, что никогда не подниму на тебя руку и не оставлю тебя одну. И я клянусь, что каждый день нашей жизни я буду благодарить богов за то, что ты у меня есть.

Слёзы текли по моим щекам, и я не могла их остановить — да и чёрт с ними!

— Рихард, — начала я, и голос мой дрожал, но внутри вдруг появилась странная, незнакомая сила, которая помогла мне говорить чётко и твёрдо.

— Я клянусь любить тебя. Всегда. В радости и в горе, в богатстве и в бедности, в болезни и в здравии. Я клянусь быть тебе женой, подругой, опорой. Я клянусь, что никогда не предам тебя и не воспользуюсь твоей слабостью. И я клянусь, что наш дом всегда будет полон тепла и света, что бы ни случилось за его стенами.

Священник улыбнулся — широко, по-отечески.

— Обменяйтесь кольцами.

Мы надели друг другу простые серебряные кольца. Они блестели на солнце, и я смотрела на них и всё ещё не верила, что это происходит со мной. Что это моя рука, моё кольцо, мой муж.

— Объявляю вас мужем и женой, — сказал священник, и его голос разнёсся над морем, перекрывая шум прибоя. — Можете поцеловать невесту.

Рихард наклонился и поцеловал меня — нежно, долго, так, что у меня закружилась голова. А вокруг хлопали в ладоши, кто-то кричал, кто-то плакал, не скрывая слёз.

Фрида, стоявшая в первом ряду, утирала глаза.

— Ну чего ты? — Амель обнял её за плечи, и в его обычно бесстрастном голосе послышалась редкая теплота.

— А я старая, — всхлипнула она. — Дождалась! Я его пеленала, я его и контролировать буду.

Мы пошли в дом — праздновать. Стол был накрыт на крыльце — прямо под открытым небом, с видом на море, которое сегодня было необыкновенно спокойным и ласковым.

Энзо, когда все расселись и наполнили бокалы, вдруг поднялся. Он был бледен, и я заметила, как дрожат его пальцы, сжимающие ножку бокала.

— Я хочу сказать тост, — начал он. Все замолчали. — Я знаю, что многие из вас помнят, каким я был раньше. — Он усмехнулся, но усмешка вышла грустной. — Нытиком. Трусом. Высокомерным аристократом, который думал, что мир вертится вокруг его титула и его кошелька. Я был… никчёмным человеком. И не заслуживал того счастья, которое в итоге получил.

Он помолчал, собираясь с мыслями.

— Но всё изменилось. — Он перевёл взгляд на меня, потом на Рихарда. — Благодаря Элизе, которая не сломалась под тяжестью моей глупости и жестокости. Благодаря Рихарду, который своим примером показал, что такое настоящая сила — не в деньгах, не в титуле, а в умении защищать тех, кто тебе дорог. И благодаря Сильвии, — его голос дрогнул, и он посмотрел на жену, — которая поверила в меня, когда я сам в себя не верил, и которая каждый день доказывает мне, что даже из такого ничтожества можно вылепить человека.

Сильвия опустила глаза, но я заметила, как она сжала его руку.

— Сегодня, глядя на эту пару, — продолжил Энзо, — я понимаю, что любовь — это не слабость. Это сила. Самая большая сила в этом мире. Сила, которая может изменить любого.

Он поднял бокал выше, и солнце, пробивающееся сквозь ветви старого дуба, заиграло в гранях хрусталя.

— За молодожёнов! За