Улыбайтесь - вы в Египте! - Елена Серебрякова

Сама Милка, давно наплевав на «водоворот», стала больше уделять внимания именно своей скромной персоне, выполнив сто пятьдесят раз данное себе обещание — похудеть. Счастье переполняло всякий раз, когда она вставала перед зеркалом или ушивала костюмы до новой, красивой фигурки, приобретенной таким трудом. Она, правда, не знала, сама ли добилась такого результата или резко закончился вечный пубертат… Какая разница?! Зато теперь это была быстроногая лань, а не корова со складками жира на талии! И даже если она никогда и не была коровой, заложенные «Современником» комплексы не давали почувствовать себя не то что красивой, хотя бы нормальной и не ущербной. И вот в последние недели Мила вообще расцвела… Выкрасила волосы, попросила Ирусика постричь редкие патлы и обнаружила, что причесочка типа длинного каре отлично скрывает чебурашкины ушки. Похудение вызвало и изменение лица. Появился аристократический овал, а не блин луны, изъеденный кратерами прыщей. Солнце, которое она впитывала всеми фибрами, подсушило кожу, и Милка уже не помнила, что это такое — угри, прыщи и другое косметическое безобразие.

Нонна после дурно пахнущей истории с Муди, обратила свой лукавый взгляд на гостей отеля. Случилась еще одна любовь всей ее жизни. На этот раз ее заклинило на немце с атлетической фигурой, черными, цвета вороного крыла, волосами и доской-лодкой под мышкой. Вспомнив Милкин опыт и возрадовавшись, что Маркус, так звали спортсмена, не дайвингист, Нонка сразу же увлеклась виндсерфингом и пропадала в море целыми днями, добавив к виртуозному владению водными мотоциклами сносное управление доской с парусом. Плохо было одно — Маркус приехал только на две недели. Она, может, и сумела как-то выстроить отношения, но довести их до логического конца (с обещаниями вернуться, клятвами любви до гроба и «выходи за меня») не успела… Маркус отчалил в Германию, преподнеся Нонке напоследок серебряное колечко в память о прекрасном времени, проведенном вместе. Теперь секс-бомба русского шоу находилась в стадии поиска, не отпуская на всякий случай Тарека и изредка позванивая Али…

— Я не поняла, это золото или что? — спрашивала Мила после того, как они вернулись с террасы, где выпили с Тареком по бокалу шампанского за полгода совместной жизни.

— Хрен его знает… — рассматривала Нонка ожерелье, — выглядит, как золото.

Ланка же, одев кольцо на палец, умилялась:

— Какая прелесть!

Ирина тоже, высоко задрав руку с кольцом и ловя разноцветные блики на камнях, любовно разглядывала Тарековский подарок.

Опять кто-то не вовремя постучал в дверь. Милка метнулась открывать, как мчащаяся на всех парах электричка. Конечно же, пока паровоз летел к коммунизму, снес по дороге несколько плохо прикрепленных предметов, а также выбил из Иринкиной руки только что полученную в подарок драгоценность. Колечко покатилось впереди Милки и Ирусик с ужасом пронаблюдала, как подошва недотепиного башмака опустилась на красивый предмет, садистски вдавив его в керамический пол. «Неприятность» сразу же остановилась и повернулась: Ирусик смотрела так, что Милке захотелось самой снять штаны и подать ремень.

— Ириночка! Не молчи на меня…

— Что «Ириночка»?! Щас Ириночка тебе сделает поздний аборт!

— Какой аборт? — изумилась Лана.

— Запоздалый. Молилась ли ты на ночь, Дездемила?

— Я только дверь открою… — жалобно проскулила виновная в смерти ювелирного изделия и побежала впускать гостей.

Ирина с болью в сердце подобрала колечко. Милкин башмак сделал из него витиеватую загогулину.

За дверью был Стасик:

— Можно войти?

Мила молча отступила в глубь комнаты.

— Зато теперь точно ясно, что не золото! Иринк, не переживай! — заявила Нонка и с негодованием захлопнула крышку своей коробочки.

— Почему?

— Позолоченное! На сгибах краска отколупалась и видно обыкновенную железку.

— Все равно красиво, — сказала Лана и обратилась к несчастной Иринке:

— Если так легко согнулось, можно распрямить. Дай-ка сюда! И щипчики маникюрные тоже давай…

Мила виновато подала Ирине искомый предмет:

— Вот…

— Сгинь, катастрофа ходячая!

— Девочки! — в который раз позвал всех Стасик. — Меня послали…

— Куда тебя послали? Кто послал?

— К вам послали! Позвать на…

— Что будем пить? — опередила его Нонка.

Стасик присел на Шланговскую тумбочку и развел руками:

— Уж простите, но ничего выпить нет! Зато есть банго!

— Это еще что за животное? — подала голос Ирина. Радости не было предела: колечко выглядело, как новое, не считая отвалившегося кусочка краски. Она поцеловала Лану в щечку и буркнула в сторону Дездемилы:

— Ладно уж, живи.

— Банго — это слабенькая травка. У нас есть немного, мы решили вас позвать, а то у нас Муди уезжает.

Ланка с недоумением оторвалась от колечка:

— Куда?

Стасик горько вздохнул:

— В Германию на заработки.

— А почему Лана не в курсе? — Иринка сунула свой породистый нос в гусарские усы.

— Он ее расстраивать не хотел. Наверное, скажет сегодня.

— Ладно. Мы подойдем.

И когда за Стасиком закрылась дверь, Ирина обратилась к девочкам:

— Что-то тут нечисто. Ланк, почему ты не знаешь?

Лана смущенно пожала плечами, а Милка в сердцах сплюнула:

— Доп…делся он с фрау!

— Какая фрау, Мил? — тихо спросила Лана.

— А то ты не знаешь и не видела! Мы же с тобой раза три к ним подходили, когда они у бассейна заседали! Она еще тебе руку пожала так, что синяк остался!

— Ну и что? Она же туристка.

— Турыстка! — передразнила Мила. — А работу твоему Муде, видать, предложила!

— Это правда, — подтвердила Нонна. — Они тут все мечтают в Европах работу найти. Помните, как Стасик рвался? На этого крокодила без слез взглянуть нельзя было! Сразу хотелось отдать все деньги в фонд «Красота спасет мир!», откуда выделялись бы деньги на пластические операции… А он цветочки, романтические игрища на пляже, свадебку…

— Я думаю, что нет, — высказалась Иринка. — Фрау там одной ногой в могиле уже. Чуется мне, как великому Предсказамусу, что она еще тридцатилетней молодкой задорно встречала русских в Берлине…

***

— В чем кайф-то? — недоумевали девочки, выкурив по сигарете банго.

— Должна образоваться такая невесомость, легкость… — учил Стасик, — очень часто тянет на поржать, а иногда, наоборот, грустно становится. Короче, банго — это вещь!

Ирина и Нонна, подперев головы кулачками, обреченно ждали нашествия кайфа, а Милка потянулась за пачкой своего «Мальборо»:

— Я лично ничего не чувствую. Херня какая-то…

Стасик увещевал:

— Погодите, погодите… Сейчас накатит.

Но банго действовало как-то избирательно и накатило только на Стасика. Он, с благодушным видом развалившись на кровати, рассказывал о своем детстве:

— Я был такой чудной! И всегда меньше остальных. Все уже под метр пятьдесят, а я — этакий