Порочный грешник - М. Джеймс

я ударяюсь о металлический пол с такой силой, что у меня перехватывает дыхание. Вот вам и «осторожно». Я сдерживаю стон, прижимая руку к животу. Я не знаю, в курсе ли они, что я беременна, и не уверена, станет ли от этого лучше или хуже.

Если они хотят, чтобы я осталась в живых, то, может быть, и лучше. Может быть, важно, что я беременна.

Я снова осознаю, как мало я знаю об этом мире, и о том, как защитить себя в нём. Я не знаю, как манипулировать этими людьми, чтобы обезопасить себя. Я не знаю, что сказать, а что нет, о чём солгать, а в чём признаться. Я не знаю, что сохранить в тайне.

Я слышу, как захлопываются двери, и затем мы трогаемся с места, машина, покачиваясь, отъезжает от места происшествия. Я снова чувствую руки на своих запястьях и лодыжках, закрепляющие их чем-то вроде застёжек-молний.

Я заставляю себя сохранять спокойствие и думать. Мой телефон был в сумочке, которая, вероятно, всё ещё во внедорожнике. Я запаниковала и не сообразила вытащить его до того, как они добрались до меня, и сейчас я мысленно ругаю себя, зная, что Цезарь мог использовать его, чтобы отследить меня. Хотя, даже если бы он был у меня, его бы просто забрали.

Но он поймёт, что что-то не так, когда я не вернусь домой. Наверняка охрана должна была проверить. Может быть, кому-то из них удалось вызвать его посреди боя.

Он придёт за мной.

Он должен прийти.

Из-за мешка на голове мне трудно дышать, а в фургоне пахнет моторным маслом и сигаретами. Первый запах почти успокаивает, хотя я и тоскую по дому, а от второго хочется кашлять и хватать ртом воздух, что было бы хуже всего, учитывая, как мало я могу дышать. Я слышу по крайней мере три разных голоса, говорящих на языке, похожем на русский, но не понимаю, о чём они говорят.

— Может, накачаем её наркотиками? — Говорит один из них через мгновение на английском, и у меня сжимается желудок. Я знаю, что он пытается меня напугать.

— Нет, — отвечает другой. — Босс хочет поговорить с ней, когда мы приедем.

— Мы убрали всю её охрану?

— Все четверо мертвы.

Они хотят, чтобы я знала, что все, кто был со мной, погибли. Я чувствую, как на глаза наворачиваются слёзы. В очередной раз люди погибли, пытаясь меня защитить. Конечно, они сами выбрали такую жизнь, но я чувствую себя ответственной. Я всегда буду чувствовать себя ответственной за что-то подобное.

Я проверяю стяжки на запястьях, пытаясь понять, можно ли их ослабить. Они не очень тугие, но, возможно, мне удастся их развязать, если у меня будет достаточно времени. Стяжки на лодыжках туже, и я понятия не имею, что с ними делать.

Кажется, что поездка длится целую вечность, но на самом деле мы останавливаемся примерно через тридцать минут. Меня вытаскивают из фургона и ведут по звукам, напоминающим хруст гравия под моими кроссовками, затем вверх по ступенькам. Дверь открывается, и становится слишком тепло, словно осеннее солнце, которое так приятно греет снаружи, безжалостно припекает это место.

Они усаживают меня на стул и, наконец, снимают мешок с моей головы. Я моргаю от резкого света, пытаясь сориентироваться. Мы находимся в помещении, похожем на офис на складе: бетонные полы, лампы дневного света и несколько предметов дешёвой мебели. Здесь есть окна, но они слишком высоко и слишком грязные, чтобы что-то разглядеть.

Вокруг меня стоят трое мужчин, все вооружены. Они молоды, им около двадцати пяти, и у них суровые лица, по крайней мере, они стараются выглядеть суровыми. Они нервничают, постоянно смотрят на часы и поглядывают на дверь.

— Босс скоро будет здесь, — говорит один из них остальным. Всё тот же русский акцент. У меня сжимается сердце. Мог ли Константин настолько разозлиться из-за решения Цезаря, что решил избавиться от меня? Это и есть та угроза жизни Цезаря, о которой меня предупреждала Изабелла?

В голове у меня крутятся разные варианты: что это уловка Константина, чтобы Цезарь согласился развестись со мной и тогда я останусь жива. Что они собираются убить меня, чтобы у Цезаря не было выбора, кроме как жениться на той женщине, которую они ему навязывают. Что Цезаря тоже притащат сюда, и Константин приедет, чтобы убить нас обоих.

В моей голове проносятся все самые захватывающие боевики и напряжённые сюжеты, которые я когда-либо видела или читала, и то, что я могу себе представить, настолько ужасно, что я надеюсь, что в реальности всё не так плохо.

Я с трудом сглатываю, когда мужчины оборачиваются ко мне, и откидываюсь на спинку стула, пытаясь выглядеть увереннее, чем чувствую себя на самом деле.

— Вы ведь знаете, что он придёт за мной, верно?

Тот, кто, похоже, здесь главный, — худощавый мужчина со шрамом от уха до подбородка смеётся.

— Твой муж? Да, мы на это рассчитываем.

Я изо всех сил стараюсь усмехнуться, не выдавая своего страха.

— Тогда вы глупее, чем кажетесь.

Он перестаёт смеяться и делает шаг ко мне.

— Следи за языком, принцесса. То, что босс хочет видеть тебя живой, не значит, что тебе должно быть комфортно.

Я уверенно смотрю ему в глаза.

— Давай. Бей беременную женщину. Уверена, это впечатлит твоего босса. — Внутри меня всё бурлит от эмоций, но, думаю, я неплохо справляюсь с блефом. По крайней мере, отчасти мне хочется узнать, насколько они заинтересованы в том, чтобы я осталась невредимой.

Он поднимает руку, но один из его товарищей хватает его за предплечье.

— Босс сказал не трогать её.

Первый мужчина стряхивает его руку, но отступает.

— Думаешь, ты крутая? Посмотрим, какой ты будешь крутой через несколько часов проведённых здесь.

Они оставляют меня в покое и запирают за собой дверь, хотя я слышу, как они тихо переговариваются за дверью. Я сразу же начинаю работать со стяжками, двигая запястьями вперёд-назад, пытаясь растянуть пластик. Это происходит медленно, и стяжки врезаются в кожу, но я чувствую, что они начинают поддаваться. Правда, я понятия не имею, что буду делать дальше. Мне нечем перерезать стяжки, которыми мои лодыжки привязаны к стулу, но, может быть, когда мои руки будут свободны, я что-нибудь придумаю. Может быть, я смогу схватить одно из их оружий.

По крайней мере, это лучше, чем просто сдаться.

Я уже почти справилась, когда слышу приближающиеся шаги. Тяжёлые, размеренные шаги, говорящие о власти. Дверь открывается, и входит мужчина, который явно здесь главный, судя по его