Вершитель хаоса - Марина Адлер

легкое движение ткани, почти неслышный выдох. Он подходит ближе, и запах грозы становится отчетливее. К нему примешивается дым, холодный металл и ощущение — даже не запах, а ощущение, будто буря прошла слишком далеко и теперь распадается над пустой равниной.

Матрас едва заметно прогибается у края, сразу возле меня он опирается на руки. Я не двигаюсь. Он наклоняется. На мгновение мне кажется, что он произнесет мое имя. Тихо, как иногда произносил, когда думал, что я не замечаю в его голосе ничего лишнего. Но он молчит.

Его губы касаются моей щеки. Почти невесомо. Так легко, что это могло бы сойти за прикосновение сквозняка, если бы не тепло, задержавшееся на коже. У меня под ребрами что-то болезненно сжимается. Я едва не выдаю себя вдохом, но успеваю удержать его внутри. Пальцы под одеялом немеют от напряжения.

Хаос отстраняется. И дальше происходит то, чего не ожидаю. Он не задает вопросов. Не проверяет замки. Не садится рядом, чтобы смотреть на меня до рассвета, как в одном из моих худших предположений. Он быстро, почти нетерпеливо снимает верхнюю одежду. Слышится мягкий шорох ткани, глухой шелест одежды, брошенной на кресло, затем скрип ремня. Движения у него резкие, обрывистые, как у человека, который держится на одной злости — или на одном упрямстве. Он точно злится и предполагаю, что на себя самого.

Потом матрас снова прогибается. Но не рядом со мной. На другом конце кровати. Он ложится осторожно, не задевая меня, не притягивая, не нарушая дистанции. Между нами остается прохладная пустая полоса кровати, и почему-то она кажется шире любой стены.

Я лежу, не понимая, что делать. Ждать? Заговорить?

Он выдыхает — долго, тяжело. Еще раз. Потом его дыхание начинает выравниваться. А я слушаю. Глубокий вдох. Медленный выдох. Пауза. Снова. Это не игра. Не ловушка. Хаос сильно устал. Или он настолько хорош, что обманывает даже свое тело?

Я осторожно приоткрываю глаза.

Комната тонет в полумраке. Светильник у стены горит слабым янтарным огнем, и в нем Хаос кажется не тем, кем бывает днем. Не угрозой. Не магией, облеченной в человеческую форму. Не тьмой, которая научилась улыбаться.

Он просто лежит на боку, отвернувшись чуть в сторону. Темные волосы растрепаны, одна прядь упала на лоб. Плечи расслаблены так, как никогда в нем этого не замечала. Даже ладонь на простыне раскрыта — беспомощно, почти по-человечески.

Я медленно приподнимаюсь на локте. Он не шевелится. Сердце снова бросается вскачь, но теперь не только от страха. Я смотрю на него, пытаясь разглядеть подвох, найти напряжение в мышцах, готовность в пальцах, тень улыбки у губ. Ничего. Только усталость. Настоящая. Тяжелая. Такая, что придавливает его к кровати сильнее любых цепей.

Я сглатываю. Вот он — момент. Тот самый, о котором я думала все это время. Я должна встать, взять сумку. И бежать. Но вместо этого еще несколько мгновений смотрю на него. На ровно поднимающуюся грудь. На темные ресницы, отбрасывающие тонкие тени на скулы. На линию рта, сейчас лишенную привычной насмешки.

«Поговори с ним», — шепчет что-то внутри. Я сжимаю зубы. Нет.

Если я разбужу его, то больше не смогу выйти. Он посмотрит на меня так, будто уже принадлежу его миру, а я снова начну искать слова, оправдания, смысл. А смысл прост: меня держат взаперти. Я спускаю ноги с кровати.

Пол холодит ступни, и этот холод отрезвляет лучше пощечины. Я двигаюсь медленно, беззвучно, не глядя на Хаоса дольше необходимого. Каждый шаг кажется предательством — и это злит меня так сильно, что идти становится легче.

У края кровати я опускаюсь на колени.

Матрас приподнимается с тихим шелестом ткани. Задерживаю дыхание и смотрю выше, на Хаоса. Он все еще спит. Я тянусь под матрас и нащупываю сумку. Грубая ткань касается пальцев. Вытаскиваю ее осторожно, сантиметр за сантиметром, словно из-под матраса может вырваться не вещь, а чей-то крик. Сумка оказывается у меня на коленях. Я быстро проверяю содержимое: кинжал, завернутый в ткань. Моя драгоценность в этом ужасном мире.

На подносе у окна еще осталось немного еды. Снова бросаю взгляд на Хаоса. Он не двигается. Уже смелее подхожу к подносу, беру пару ломтей хлеба, яблоко, кусок сыра. Пальцы действуют быстрее мыслей. Я складываю все в сумку, затягиваю ремешок, перекидываю через плечо. Вес провизии почти смешной, но для меня и это может стать спасением, свободой. Или смертью. Понимаю, что разницы почти нет. Готова ко всему.

Подхожу к двери. Берусь за нее и медленно поворачиваю. Ручка холодная. Слишком холодная — как металл на морозе. Не поддается. Конечно не поддается. Он бы не оставил дверь незапертой

Я закрываю глаза на долю секунды. Раздражение поднимается к горлу горячим комом. Глупо было надеяться. Дверь открылась для него, не для меня. Это место слушается только его, его магию, поддается приказам. Для меня оно остается клеткой.

Поворачиваю ручку еще раз — сильнее. Бесполезно. Внутри все проваливается от разочарования. Все мои попытку могут стать бесполезными? И тут меня посещает мысль. Дикая, нелепая, почти смешная. Но я уже видела достаточно невозможного, чтобы не смеяться над нелепыми идеями. Медленно опускаю сумку на пол, раскрываю ее и достаю кинжал. Лезвие тускло блестит в полумраке. Оно кажется обычным, но пальцы вспоминают, те символы, украшающие рукоять и лезвие. Я смотрю на дверь. Потом на Хаоса. Он спит. Прижимаю лезвие к деревянной поверхности у замка и провожу вниз.

Сначала ничего. Только тонкий царапающий звук. Успеваю расстроится и посмеяться над собой. Но потом дверь вздрагивает.

Я отдергиваю руку, но поздно: по месту пореза расползается свет. Синий — резкий, холодный. Тьма — густая, как чернила. Они переплетаются, вспыхивают, бегут по древесине тонкими жилами. Дверь мерцает, словно сделана не из дерева, а из ночного неба, разбитого трещинами. Я замираю, прижимая кинжал к груди. Свет гаснет. В комнате снова тихо. Слишком тихо. Я осторожно тянусь к ручке. Она поворачивается легко и дверь открывается.

Я едва не подпрыгиваю на месте, сдерживая визг. Воздух вырывается из меня коротким, бесшумным толчком. Хватаюсь за косяк, чтобы не потерять равновесие.

Открылась. Она открылась!

За порогом темнеет лестничная площадка, знакомая и чужая одновременно. Я поднимаю сумку, крепче сжимаю кинжал и уже делаю шаг наружу, когда что-то тянет меня назад.

Не магия. Хуже. Я оборачиваюсь, поверхностно дыша. Хаос спит. Мирно, глубоко. Так, будто впервые за долгое время позволил себе упасть, не выставив вокруг шипы. Его грудь медленно поднимается и опускается. На