Настоящие алмазы фальшивой графини. Дилогия - Татьяна Милях

— Ты ценишь результат выше закона и морали! — в сердцах бросил Крашевский. — Для тебя она всего лишь лучший клинок в твоём тайном арсенале! — он резко указал рукой на дверь, за которой только что скрылась гостья.

— А для тебя? — прищурившись, спросил Арсеньев. — Кто она для тебя?

Не в силах выдать свою главную тайну, сын растерянно замолчал, но Егор Захарович не стал допытываться истины, а лишь примирительно махнул рукой:

— Ступай, Фёдор. Лучше проводи даму до дома. Время позднее, а у неё в руках целое состояние.

Уговаривать молодого человека не пришлось, он пулей выскочил из кабинета и бросился следом за Дарёной, нагнав её уже возле экипажа:

— Дарья Михайловна, подождите!

Девушка задержалась у открытой дверцы, и, поспешив к ней, Крашевский бережно набросил на её обнажённые плечи свой плотный форменный плащ.

— Ночью похолодало, — смущённо кашлянув, проговорил он, помогая даме подняться на подножку. — Я вас провожу. Одной ехать в такое время небезопасно.

Недовольно сложив губки, Даша хмыкнула и, восприняв это как согласие, Фёдор опустился на сиденье напротив неё. Карета тронулась. Темнота окутала экипаж, но присутствие спутника каждый ощущал кожей. Оба хранили молчание, не решаясь нарушить звенящую тишину.

— Вы опять играли с огнём, сударыня, — наконец глухо произнёс Крашевский. — Вы не просто обыграли Пушнова... Вы его подчистую выпотрошили.

Не торопясь отвечать, Дарёна медленно стянула с руки шёлковую перчатку. В тусклом луче уличного фонаря на её пальце блеснул багровый родонит, и, глядя на камень, девушка проговорила:

— О, нет... Не подчистую. Ещё не подчистую... — она горько усмехнулась. — Но, Фёдор Сергеевич, Пушнов это заслужил. Каждую утраченную копейку. Каждое мгновение своего публичного позора.

Перехватив её направленный на кольцо взгляд, Крашевский пересел на сиденье рядом с дамой, нарушая светскую дистанцию.

— Этот перстень... — пальцы Фёдора на мгновение коснулись её руки там, где под кожей бился лихорадочный пульс. — Он что-то значит для вас?

— Его сделал мой отец. И теперь я вернула своё.

— Вы уверены, что он — ваш? Вы ведь тогда были совсем маленькой девочкой.

— Не такой уж и маленькой, — Даша задумчиво прищурилась. — Знаете ли, на такие вещицы у ювелиров очень долгая память. И у их дочерей тоже...

— Вы рискуете собой куда больше, чем того требует долг, — произнёс Крашевский.

— Долг, сударь, понятие весьма растяжимое, — она натянуто улыбнулась, отчаянно скрывая за маской иронии безумное желание прижаться к его сильному плечу. — А вот месть — нет.

— Дарья Михайловна, мой отец видит в вас идеальное орудие, — глухо проговорил Фёдор. — Но я... Я же вижу, как эта слепая ненависть выжигает вас изнутри! После каждой встречи с Пушновым вы возвращаетесь другой. Расчётливой. Злой. Жестокой.

— А какой я, по-вашему, должна быть? — резко обернулась к нему Дарёна. — Тихой вдовой с пяльцами в руках, без конца льющей слёзы о своей безутешной доле?!

— Я совершенно не о том...

— А о чём?! — она вскинула голову, и в её глазах сверкнул опасный блеск той самой девчонки с Трубной площади, готовой в любой миг укусить протянутую руку. — У меня нет прошлого, Фёдор Сергеевич. Его сожгли! И меня сожгли! Живьём! Вы понимаете?! И вы хотите, чтобы я проявила христианское милосердие и простила Пушнова? О нет, — она протестующе затрясла головой. — Я не святая. Далеко не святая! Не могу я простить человека, который ни на миг не раскаялся в содеянном и как ни в чём не бывало живёт с улыбкой на губах. Я отправлю его на самое дно преисподней!

— Но это может стоить вам жизни! — в отчаянии воскликнул Фёдор. — Вы ведь прекрасно знаете, на что способен этот негодяй!

— Знаю. Но он не знает, на что способна я, — заявила Даша, упрямо вскинув подбородок. — И пусть я буду в ваших глазах чёртом в юбке, как вы любите повторять, но я не успокоюсь, пока этот прохвост не получит по заслугам за каждое своё злодеяние.

— Чёрт в юбке... — грустно усмехнувшись, прошептал Фёдор и осторожно перехватил руку девушки, ту самую, что совсем недавно ловко подменяла колоды, а в прошлом безжалостно резала кошельки богатых ротозеев. — Я боюсь за вас… — он приложил её ладошку к своим губам, а затем, прикрыв глаза, прижал и к своей щеке. — Я безумно боюсь за вас...

Ощутив тепло сквозь колючую щетину и то, как бешено колотится его сердце, Дарёна неожиданно всхлипнула.

— Думаете, мне не хочется быть просто женщиной? — с горечью спросила она, и слёзы покатились по её щекам. — Радоваться жизни, не заботясь о том, где раздобыть денег, дабы прожить ещё один день? Просто веселиться на балах и кружить головы глупым поклонникам... А я... Я ведь даже ни разу в жизни не целовалась! Хотя вся Москва считает меня искушённой вдовой, — Дарёна вдруг окончательно разревелась.

Фёдор замер: её надрывные всхлипы отзывались в его груди ударами молота. Осторожно обняв девушку за плечи, он почувствовал, как под тонким шёлком платья дрожит её хрупкое, беззащитное тело.

— Тише, Даша... тише, — прошептал он ей в макушку, вдыхая тонкий аромат фиалок.

Она подняла мокрое лицо, и в полумраке экипажа её глаза казались бездонными колодцами отчаяния.

— Вы смотрите на меня так, будто я... Будто я — отпетая воровка и мошенница, — выдохнула она, пытаясь отстраниться, но Фёдор удержал её в своих крепких объятиях. — Вы всегда презирали меня!

— Вы глубоко ошибаетесь, — возразил Крашевский, не в силах совладать с внезапно осипшим голосом.

Медленно, не позволяя ей себя оттолкнуть, подполковник коснулся пальцами щеки девушки, бережно стирая солёную дорожку. Дарёна затаила дыхание. В этот миг Москва за окном с её светскими интригами, фальшивыми деньгами и жестоким Пушновым попросту перестала существовать. Остался лишь мерный скрип колёс, и они двое в кожаном нутре кареты.

Расстояние между их лицами сократилось, и Крашевский, повинуясь внезапному порыву, склонился к губам девушки. Дарёна вздрогнула. Его поцелуй ничуть не походил на те жеманные любезности, о которых она когда-то читала в сентиментальных романах. Он был нежным, почти извиняющимся, но в нём ощущалась такая сокрушительная сила искренности, что сердце девушки испуганно затрепетало, а рассудок вмиг помутился. Непроизвольно вцепившись пальцами в сукно лацканов его мундира,