Рассказчица - Люси Мод Монтгомери

белого коня, а вслед за молодыми поехали верхами король-отец и придворные. Они все скакали и скакали. Небеса потемнели, сильный ветер дул и завывал, и сгустились вечерние тени. Уже в сумерках прибыли они в темную долину, заполненную усыпальницами и могилами.

«Зачем ты привез меня сюда?» – сердито выпалила принцесса.

«Это мое королевство, – ответил ее муж. – Здесь лежат все побежденные мной короли. Взгляни на меня, прекрасная принцесса. Я Смерть!»

Он поднял забрало, и все увидели его ужасный лик. Принцесса в испуге вскрикнула.

«Приди в мои объятия, моя нареченная, – воскликнул он. – Я честно заслужил твою руку. Я тот король, что победил всех других королей!»

Он прижал потерявшую сознание принцессу к своей груди и, пришпорив коня, направил его в сторону гробниц. Над долиной вдруг разразилась буря с дождем, и обе фигуры пропали из виду. В глубокой печали отправились назад старый король и его двор, и никогда, никогда больше не являлась гордая принцесса человеческому взгляду. Но когда по небу плывут такие белые длинные облака, простой люд из той земли, где все это случилось, говорит: «Гляди-ка, вон Свадебная фата гордой принцессы».

Рассказчица умолкла, но таинственные чары легенды не рассеивались еще некоторое время. Мы вместе совершали странствие в страну смерти и холодели от ужаса, сковавшего сердце несчастной принцессы. В конце концов Дэн разрушил колдовство.

– Вот видишь, Фелисити, не стоит слишком уж задаваться, – заметил он, ткнув ее локтем. – Так что помалкивай лучше про Питеровы заплаты.

Глава 5. Питер идет в церковь

На следующий день занятий в воскресной школе не было, так как директор и преподаватели захотели принять причастие в Маркдейле. В Карлайле предполагалась вечерняя служба, поэтому на закате мы стояли у дверей дяди Алека и поджидали Питера и Рассказчицу.

Никто из взрослых в церковь не собирался. Тетя Оливия мучилась жуткой головной болью, и дядя Роджер остался с ней дома. Тетя Джанет и дядя Алек уехали утром в Маркдейл на службу и пока не вернулись.

Фелисити и Сесили впервые надели свои новые муслиновые платья и, вне сомнения, глубоко проживали этот момент. Фелисити с ее бело-розовым личиком, затененным соломенной шляпой с нависающими полями и венком из незабудок, была, как всегда, прекрасна. А вот на голове у Сесили, всю ночь терзавшей свои волосы бумажными папильотками, красовалась буйная копна кудряшек, что сразу рушило выражение ее милого монашеского лица. Сесили давно дулась на судьбу за то, что ей не досталось природной кучерявости, как двум другим девочкам, и потому хотя бы по воскресеньям исполняла свое заветное желание и весьма радовалась полученному результату. Невозможно было убедить ее, что шелковое ровное сияние распущенных будничных локонов шло ей намного больше.

Наконец появились Питер и Рассказчица, и все мы вздохнули с большим или меньшим облегчением, увидев, что Питер выглядит довольно прилично, несмотря на ту самую заплату на брюках. Румяное лицо, тщательно причесанные черные кудри, аккуратно завязанный галстук. Однако наиболее придирчивой проверке подверглись его ноги. На первый взгляд дела обстояли неплохо, но при более пристальном рассмотрении выявлялось кое-что из ряда вон выходящее.

– Питер, что это с твоими чулками? – в лоб спросил Дэн.

– О, у меня не нашлось ни одной пары без дырок, – объяснил Питер, – потому что у мамы на неделе не было времени их заштопать. Так что я надел две пары. Дырки там в разных местах и заметны, только если сильно приглядываться.

– У тебя есть цент для пожертвований? – требовательно вопросила Фелисити.

– Только американский. Подойдет же, да?

Фелисити рьяно замотала головой:

– О нет-нет. Может, американский цент и годится, чтобы заплатить в лавке или оставить его разносчику яиц, но он ни за что не подойдет для церкви.

– Ну тогда, значит, я ничего не пожертвую, – сказал Питер. – Другого цента у меня нет. Я получаю их пятьдесят в неделю и вчера все отдал маме.

Но Питеру обязательно следовало прийти с центом. Фелисити скорее сама дала бы ему монетку (а она, вообще-то, не раскидывалась своими сбережениями), чем позволила бы явиться без денег. К счастью, Дэн одолжил товарищу свой цент, на понятных для обоих основаниях, что Питер вернет долг на следующей неделе.

В этот момент к ним подошел дядя Роджер и, приметив Питера, сказал:

– Неужели и Саул во пророках?[4] Что это сподвигло тебя податься в прихожане, Питер? Оливия как ни уговаривала, все без толку. Полагаю, старая как мир история: «Героев, чей могучий дух высок, нередко губит женский волосок»[5].

И дядя Роджер вопросительно воззрился на Фелисити. Мы понятия не имели, откуда процитированные строчки, но догадались: он считает, что Питер идет на службу из-за Фелисити. Фелисити тряхнула головой.

– Я не виновата, что он идет в церковь, – огрызнулась она. – Это все Рассказчица.

Дядя Роджер уселся на ступеньку и предался одному из тех безмолвных внутренних приступов смеха, которые так нас нервировали. Прикрыв глаза, он мотал своей большой белокурой головой и бормотал:

– Не виновата! О Фелисити, Фелисити, поостерегись, не то сведешь своего дорогого дядю в могилу.

Обиженная Фелисити зашагала прочь, и мы последовали за ней, а у подножия холма к нам присоединилась Сара Рэй.

Церковь Карлайла – старомодная, с квадратной, заросшей плющом башенкой – стояла в тени высоких вязов. Со всех сторон ее окружало кладбище, и многие могилы располагались непосредственно под окнами. Мы всегда шли к входу тропой из угла погоста, мимо участка Кингов, где в зеленом уединении мерцающего света и тени почивали четыре поколения нашей родни.

Тут была плоская могильная плита прадедушки Кинга, сделанная из островного песчаника и настолько заросшая плющом, что с трудом читалась пространная надпись, которая вкратце излагала историю жизни дедушки и заканчивалась восемью стихотворными строками, сочиненными лично его вдовой. Подозреваю, стихосложение не было прабабушкиной сильной стороной. Когда в наше первое здешнее воскресенье Феликс прочитал эти строфы вслух, он с сомнением высказался в том духе, что хоть это и выглядит как поэзия, но не звучит как поэзия.

Мирно почивала тут Эмили, чья верная душа предположительно бродила призраком по саду. Эдит, поцеловавшая Поэта, не легла рядом с семьей. Она умерла в далекой чужой стране, и неподалеку от ее могилы рокочет незнакомое море.

Белые мраморные таблички, украшенные изображением плакучей ивы, отмечали места упокоения дедушки и бабушки Кинг, а между захоронениями тети Фелисити и дяди Феликса стояла одна-единственная плита красного шотландского гранита. Рассказчица задержалась, чтобы положить на могилу матери букетик диких дымчато-синих фиалок, источающих слабый сладковатый аромат. Затем она вслух прочла надпись на камне:

– «Столь любимы и чтимы при жизни,