Рассказчица - Люси Мод Монтгомери

Ее интонация выразила всю проникновенную бессмертную красоту и возвышенность этого дивного древнего плача. Девочки утирали слезы, да и мы, мальчики, поддались бы порыву и всплакнули, если бы нас никто не видел. Найдется ли эпитафия лучше, чем та, где говорится, что человек был любим и чтим при жизни? Слушая, как Рассказчица произносит эти слова, я дал себе тайное обещание, что постараюсь заслужить такую же надгробную надпись.

– Жалко, у меня нет такого семейного участка, – печально произнес Питер. – У меня вообще нет ничего из того, что есть у вас всех. Крейгов просто хоронили там, где они помирали.

– Я бы хотел лежать здесь, когда умру, – заявил Феликс. – Но, надеюсь, до этого еще далеко, – добавил он более оживленным тоном, когда мы направились к воротам церкви.

Внутри церковь была такой же старомодной, как и снаружи. Там стояли квадратные огороженные скамьи с дверцами – «коробки», а кафедра имела форму винного кубка, и священнику приходилось подниматься туда по узкой крутой лесенке. «Коробка» дяди Алека находилась впереди, довольно близко к пасторской кафедре.

Появление Питера не привлекло такого внимания, на которое мы в глубине души рассчитывали. Если уж начистоту, его вообще никто не заметил. Лампы еще не зажгли, и внутри царили мягкий сумеречный свет и приглушенный шепот. За окнами виднелось фиолетовое, золотое и серебристо-зеленоватое небо, слегка украшенное розовым облачком, зависшим над вязами.

– Ничего себе, как тут жутко красиво и благостно, – с трепетом прошептал Питер. – Я и не знал, что в церкви так. Очень красиво!

Фелисити посмотрела на него и нахмурилась, а Рассказчица ткнула его обутой в туфельку ногой, напоминая, что в храме нельзя разговаривать. Питер застыл и так, полный внимания, просидел всю службу. Никто бы не смог вести себя более примерно. Но когда закончилась проповедь и настало время сбора пожертвований, он произвел ту самую сенсацию, без которой обошлось его вхождение во храм.

Элдер Фрюэн, высокий бледный мужчина с длинными светлыми бакенбардами, подошел к дверце нашей «коробки» с блюдом для монет. Мы хорошо знали Элдера Фрюэна и относились к нему с симпатией: он приходился кузеном тете Джанет и часто навещал ее. Контраст между его веселым нравом по будням и возвышенным торжественным поведением по воскресеньям всегда ужасно смешил нас. Поразил он и Питера, ибо, бросив свой цент на блюдо, Питер расхохотался!

Все уставились на нашу «коробку». Я до сих пор не разгадал, как это Фелисити удалось не умереть тогда на месте от позора. Рассказчица побелела, Сесили покраснела. На незадачливого бедолагу Питера было жалко смотреть, он просто сгорал со стыда. Весь остаток службы он ни разу не поднял головы, а потом шел за нами по проходу от алтаря и через кладбище, словно побитый пес. Никто из нас не произнес ни слова, пока мы не достигли дороги, залитой белым лунным светом майской ночи. Тут Фелисити нарушила напряженное молчание, обратившись к Рассказчице:

– А я говорила!

Рассказчица не ответила. Питер робко приблизился к ней.

– Мне ужасно стыдно, – виновато произнес он. – Я же не хотел смеяться. Смех сам вырвался, и я не успел его удержать. Так вышло, что…

– Никогда больше не смей заговаривать со мной, – процедила Рассказчица голосом, полным холодной ярости. – Иди и становись методистом, или магометанином, или чем угодно! Мне плевать! Ты опорочил меня!

Она быстро зашагала вперед вместе с Сарой Рэй, а Питер с перепуганным выражением лица снова поравнялся с нами.

– Чего я с ней сделал? – шепотом спросил он. – Чего это умное слово значит?

– А, да не бери в голову, – сердито ответил я, чувствуя, что, вообще-то, Питер действительно нас опозорил. – Она просто злится, и это неудивительно. С чего вдруг ты повел себя как псих?

– Да я вовсе не хотел. Меня и до этого дважды одолевал смех, но я не засмеялся. Это все из-за историй Рассказчицы, и поэтому, мне кажется, несправедливо, что она на меня так злится. Не надо было рассказывать всякое про людей, если она не хотела, чтобы я при виде их расхохотался. Я смотрел на Сэмюэла Уарда и вспоминал, как однажды на вечернем собрании он встал и помолился, чтобы его направляли в вознижении и увышении. Я помнил, как Рассказчица его изображала, вот мне и сделалось смешно. А потом я посмотрел на кафедру и подумал о той истории про шотландского пастора, такого толстого, что он не мог протиснуться в дверцу этой кафедры и ему пришлось перелезать через бортик, держась двумя руками, а потом он еще и прошептал другому священнику, да так громко, что все услышали: «Эта кафедральная дверца годится только для феееечек». И мне снова стало смешно. А затем появился мистер Фрюэн, и мне на ум пришла история про его бакенбарды – про то, как после смерти первой жены от инфукции легких он посватался к Селии Уард, а Селия сказала, что выйдет за него, только если он сбреет свои бакенбарды. А он не стал – чисто из упрямства. И как-то раз, когда он жег садовый мусор, одна бакенбарда загорелась и сгорела, и тогда все думали, что теперь-то он точно сбреет вторую. А он не стал и так и ходил с одной, пока не отросла вторая. Тогда Селия сдалась и согласилась – увидела, что нет никакой надежды, что сдастся он. И вот я вспомнил эту историю и представил, как он весь такой серьезный собирает центы с одной бакенбардой. Смех просто сам высмеялся, я ничего не мог поделать.

Тут уж расхохотались мы все – к ужасу миссис Абрахам Уард, проезжавшей мимо. Назавтра она приехала к нам и нажаловалась на наше «скандальное поведение» по пути из церкви. Мы и сами стыдились, поскольку знали, что по воскресеньям людям полагается вести себя чинно и пристойно. Но, как выразился Питер, смех просто сам высмеялся.

Смеялась даже Фелисити. Она даже вполовину не так сильно рассердилась на Питера, как ожидалось. Более того, позволила ему нести свою Библию и шла с ним рядом, и они весьма доверительно беседовали. Вероятно, ей оказалось проще простить Питера, поскольку он оправдал все ее дурные предчувствия и тем самым обеспечил ей решительное превосходство над Рассказчицей.

– Я хочу и дальше ходить в церковь, – сообщил ей Питер. – Мне понравилось. Проповеди интереснее, чем я думал, и поют хорошо. Жалко только, что мне никак не решить, податься в пресвитериане или в методисты. Может, пастора спросить?

– О нет-нет, не надо, – встревоженно предостерегла его Фелисити. – Нельзя докучать пасторам такими вопросами.

– Почему? Разве пасторы существуют не затем,