Истукан - Евгений Всеволодович Рудашевский

барангайцы чуть не подрались. Удовлетворились тем, что хотя бы один позвонок достался каждой из жилых хижин. Клэр раздобыла позвонок и для их с Димой и Лораном хижины. Сказала, что лучше не выделяться. Прочие кости капитана барангайцы закопали под туфовыми идолами. Дима, посмеиваясь, сравнил идолов со стационарными телефонами, а позвонки капитана Алистера – с мобильными, значительно облегчившими связь с Махалинг Бато.

Как бы там ни было, паломники оставили бухту Спасения в покое, и Клэр не слишком таилась, обустраивая верфь, свободно навещала её хоть днём, хоть ночью. Однако не было гарантии, что со временем барангайцы не захотят, например, разместить на месте захоронения новый идол – ближайшие два идола располагались довольно далеко, возле Устричного леса и в Манговом саду. Да, Клэр верно подметила. Нужно пользоваться моментом. Дима пообещал себе, что после сегодняшней ночи забудет ходока вне зависимости от того, куда тот пойдёт и явится ли вообще. Пусть другие с ним разбираются. Дима сосредоточится на лодке. Да и глупо пренебрегать шансом побыть с Клэр наедине. Лоран не в счёт. Он им не мешал.

После ожесточившегося противостояния с отступниками барангайцы позабыли беглого филиппинца. Мануэль давно не попадался им на глаза, и его образ утратил прежнюю демоничность. Им перестали запугивать даже доверчивую Малайю. Если барангайцы и вспоминали Мануэля, то больше шутили о нём или рассуждали о его возможной смерти. Однако Дима беглого филиппинца, как и спрятанных в его бумажнике фотографий, не забыл. Шёл осторожно, поглядывая по сторонам. Давно подумывал разыскать его и допросить, но предпочёл бы сделать это при дневном свете и в компании с Лораном и Клэр. Ну или хотя бы с Ритой.

Дима наконец пробрался к месту, где видел ночного ходока в последний раз, и затаился. Долго не мог пристроить болевшую после длительного перехода ногу. Боролся с подступавшей сонливостью. Не хватало уснуть на Малом плато! Тут сказками про горящие биолюминесцентным огнём бухточки не отделаешься. Дима с ужасом представил собственную растерянность перед вопросами барангайцев. Взялся наскоро обезопасить себя вменяемой легендой, но ничего толкового не придумал. В голову лезла ерунда вроде пробудившегося в нём сомнамбулизма или ссоры с Клэр, заставившей его, твёрдого и независимого, в слезах бежать из лагеря.

– Да, бежал так быстро, что Багвис не заметил меня на сторожевой вышке. Как говорил Барри Аллен: «Сила Скорости – величайший дар человечеству, когда попадёт в нужные руки». Точнее, ноги.

Одно дело – прятаться возле святилища, одержимостью которым можно оправдать любую странность, другое дело – таиться у тропинки к Призрачной долине. Диме стало не по себе. Он постарался занять предельно неудобную позу. Главное, не позволить себе уснуть. Иначе придётся выдать ночного ходока, кем бы он ни был. Это позволит Диме избежать наказания. «Почему не сказал раньше?» – «Хотел всё выяснить и тогда уже разоблачить предателя!» Хороший вариант, если забыть, что таким разоблачением Дима подставит под удар ни в чём не повинного человека, например Кэй или Талу, по ночам отправлявшихся проведать Диану, или… Ночной ходок. Дима его увидел.

Очерченная лунным светом, тёмная фигура спускалась по кулуару, выводившему с Обзорного плато на Малое. Дважды фигура останавливалась и оборачивалась, словно подозревая слежку, поправляла отягощавший её свёрток, затем шла дальше.

Дима не смел пошевелиться. Молил небо не заслонять луну набежавшими после полуночи облаками. Мысленно обратился к Махалинг Бато, взывая к его власти, – пообещал сделать богатые подношения, если дальнейший путь ночного ходока будет так же хорошо освещён. Устыдившись подобного обращения, наказал себе никогда не рассказывать о нём Клэр, а следом повторил его с неизменным пылом.

Ночной ходок изредка терялся в тени. Продолжал уверенно идти по Малому плато и никак не отклонялся в сторону, которая определила бы его дальнейшее направление. На север – к Призрачной долине. На юг – к спуску в Манговый сад. Нет, он шёл ровно посередине. Приблизился к Саду тарамбуло, вновь обернулся и проскользнул в заросли. Дима в отчаянии стиснул кулаки. Не знал, как поступить. С занятого им места не увидеть, куда ночной ходок двинется дальше. Да и зачем он выбрал до нелепости трудный путь? Продираться через кусты – удовольствие сомнительное. Или заподозрил слежку? Или пришёл полакомиться волосатым виноградом? Кто в своём уме рискнёт выбраться из лагеря ради тарамбуло?! Его и в Барангае предостаточно. И Багвиса тарамбуло не подкупить.

Мысли шумели, мешали сосредоточиться. Дима понимал: минутное промедление будет стоить успеха всей ночной операции. В итоге вышел за ходоком. Подозревал, что поступает оплошно. Ничего другого придумать не сумел. Приблизился к кустам. Спрятал трость под мышку, чтобы ненароком не задеть цепкие ветки. Стараясь не шуметь, протиснулся вперёд. Сделал ещё несколько шагов, прежде чем уловил странный запах. Будто кто-то жарил бананы. Впереди располагалась крохотная заимка, обустроенная собирателями тарамбуло. Прикрытая навесом из пальмовых листьев, в ночи она была неразличима, однако Дима хорошо знал её расположение и решил подойти поближе.

Темнота вокруг сгустилась. Кроны деревьев спрятали освещённое луной небо. Земля под ногами почернела. Выступы корней и ямы сгладились. Дима шёл с предельной осторожностью. Затем различил впереди игру желтоватых всполохов. Там горел костёр. В заимке прятались люди. Дима услышал их голоса. Два голоса. Может, больше. Но кто и зачем вдруг устроил ночной пикник на Малом плато?!

Дима приблизился к насыпи, ограждавшей естественное углубление в земле, где и была оборудована заимка. Опустился на колени, подполз поближе. Хотел выглянуть, но тут сильная рука схватила его за шиворот.

Дима не успел ни вскрикнуть, ни отмахнуться.

Его рывком подняли на ноги и пихнули в спину. Выронив трость, Дима кубарем полетел через острые камни. Вывалился прямиком в освещённую костром заимку. Поражённый страхом, замер. И с удивлением уставился на искажённое зловещей улыбкой лицо Тёрнера.

Глава двадцать седьмая

Кукловод

Дима смотрел на островитян как на героев будущего романа. Общался с ними, делил их беды, но в действительности жил обособленно, до конца не проникался несчастьем пассажиров «Амок Лайта» и чувствовал себя неуязвимым. Остров и его подневольные жители превратились в текст. Набор символов. Слёзы, крики, стоны. Улыбки, смех, объятия. Всё – бумажное, искусственное. Дима приценивался к воспоминаниям и поступкам друзей, наблюдал за их реакциями, записывал наиболее примечательные события, на основе которых в дальнейшем смог бы построить увлекательный сюжет. Верил, что оказывает островитянам услугу. Они заслужили своего писателя. Того, кто однажды расскажет их историю. Разумеется, Дима приукрасит блёклые дни, отшлифует шероховатости не всегда правдоподобных столкновений и насытит повествование движением, «ведь мир ждёт