Истукан - Евгений Всеволодович Рудашевский

от искателей приключений рассказов более содержательных, чем повесть о том, сколько камней, откуда и куда они перетаскали за пятнадцать лет», однако в целом передаст главное – человеческую жажду жизни.

Дима запретил себе напрямую участвовать в судьбе островитян. Не поддерживал слабых, не помогал сильным. Усмирял порывы оспорить сомнительные распоряжения Самоедова или предложить удачное решение тяготивших барангайцев проблем. Не позволял себе по-настоящему увлечься Клэр. Терялся в её присутствии, наслаждался случайными прикосновениями, но всякий раз напоминал себе, что их общение – кастинг, а француженка – лишь претендент на роль в его книге. На одну из главных ролей! Он не обидит Клэр скупым или недостоверным описанием, выпестует в её персонаже лучшее из подмеченного в ней, пренебрежёт мелкими недостатками. К тому же, отказавшись от сближения с Клэр, Дима обезопасил француженку от собственных ошибок. Не забыл, как из-за прежней порывистости и неудержимой жажды стать главным участником событий заставлял друзей страдать. И умирать. Скольких смертей удалось бы избежать в Индии, в Перу, если бы Дима и тогда предпочёл роль стороннего наблюдателя?

Дима покрыл себя громоздкой эмоциональной бронёй от любых невзгод, позволил рассудку услужливо стянуть её надёжными скрепами умозаключений. Верил, что сохранит невозмутимость, даже столкнувшись с воплощённым злом, – приблизится к нему с беспристрастностью хирурга или бертильонца, возьмётся замерять его линейкой собственных рассуждений и скрупулёзно записывать скупые цифры сделанных выводов. Когда же Дима вслед за ночным ходоком проник в Сад тарамбуло на Малом плато, когда, беспомощный и растерянный, распростёрся на освещённом земляном полу заимки, эмоциональная броня треснула и рассыпалась – обнажила его трусость, как порыв штормового ветра срывает ниповую крышу и обнажает перед тайфуном дрожащие фигурки беззащитных людей.

Больная нога подвернулась, ладони упёрлись в острую гальку, но Дима не шевелился. Замер в нелепой позе и слепо водил глазами, силясь понять, в какую из сцен будущей книги угодил. Чувствовал, как в груди рвётся сердце, как в плечах предательски поднимается дрожь. И старался не смотреть на стоявшего рядом Тёрнера, чей суровый взгляд говорил ему: «Нет, Дмитрий. Больше никаких приключенческих романов. Никаких сторонних наблюдателей. Пришло время осознать, что это – жизнь. И ты участвуешь в ней наравне с остальными».

Заимка собирателей на Малом плато была подобна прочим, разбросанным по острову заимкам. Строители высвободили от зарослей естественное углубление в земле, обнесли его насыпью, закрепили с десяток бамбуковых столбов и подняли крышу из пальмовых листьев. По центру заимки располагалась печь из скреплённых глиной базальтовых камней, дровник с запасом сухих полешек и низенький бамбуковый стол с набором глиняной посуды. Вместо стульев и лавок строители слепили просторные земляные лежаки, облицованные расщеплённым бамбуком, – подобие пляжных топчанов с массивной спинкой. По обычаю в горных заимках на Креветочном хребте и его отрогах хранился запас кокосовых орехов и бамбуковых горшков с сушёными манго.

– Добро пожаловать, – отчётливо произнёс Тёрнер.

В голосе американца не прозвучало угрозы. Он скорее насмехался над неудачливым соглядатаем. Страх отчасти ослаб, и Дима вырвался из оцепенения. Побоялся подниматься на ноги, но принял более удобную позу.

В печке потрескивал огонь. Он освещал заимку и сгущал опущенные по её периметру портьеры ночного мрака. Выглянуть за их пределы не удавалось, и заимка держалась самостоятельным мирком, наглухо закрытым от просторов Малого плато. На глиняной сковородке шкворчали мелко порезанные бананы. Рядом лежала кисть свежих бананов. По столу были расставлены прочие угощения, среди которых вперемежку угадывались запасы обоих лагерей: от барангайцев – маринованные побеги бамбука, лангусты, устрицы и россыпь сахара, от отступников – бананы, дикие ананасы и лангсаты. В заимке намечалось пиршество, по разнообразию способное соперничать с недавним праздником в обители Махалинг Бато.

Дима перевёл взгляд на Тёрнера, ожидая обвинений, но американец стоял молча. Время от времени подносил к губам глиняную кружку и делал неторопливый глоток. Судя по всему, наслаждался перебродившим кокосовым соком. Выглядел расслабленным и ничуть не удивлённым появлением гостя.

Тёрнер изменился с тех пор, как Дима видел его в последний раз. Голова была выбрита. Щёки и шея заросли густой пегой бородой. Лицо, неравномерно обожжённое солнцем и обветренное, стало тёмно-бордовым, со светлыми жилками морщин на висках. Тело высохло, обозначив под кожей узлы мышц, даром что старше американца на острове был только старик Баньяга. Ярко-жёлтая гавайка износилась и ещё больше открыла поросль седых волос на груди и руках Тёрнера, а вот шорты сменились штанами из плотной ткани, кажется, раньше принадлежавшими Макисигу. Ботинки, если Дима не ошибался, достались Тёрнеру от Адриана. Надо полагать, американец добился беспрекословного послушания от последовавших за ним людей.

– Я рад, что ты к нам присоединился.

Дима обернулся на голос.

На одном из лежаков полусидел Михаил Аркадьевич. Он был одет в привычные тёмно-серые брюки от костюма и подлатанную в нескольких местах некогда белую, но давно пожелтевшую рубашку с закатанными рукавами. Недавняя волна страха выхолостила Диму, лишила способности удивляться. Дружеское застолье Самоедова с Тёрнером он воспринял спокойно. Не удивился, когда из-за его спины вышел цепной пёс американца Мактангол. Именно филиппинец подстерёг Диму и столь бесцеремонно толкнул за каменную насыпь, а теперь невозмутимо приблизился к печке и начал возиться с пригоравшими бананами.

– Думаю, у тебя много вопросов, – по-английски произнёс Самоедов. – Но для начала я должен знать. Ты кому-нибудь говорил о своих ночных прогулках?

Дима мотнул головой.

– Вот и славно, – довольный, кивнул Михаил Аркадьевич.

– Я не слышу ответа, – вмешался Тёрнер.

– Нет, никому.

– Это стало одной из причин, почему я решил перед тобой открыться, – продолжил Михаил Аркадьевич. – Ведь я давно заметил, что ты за мной наблюдаешь.

Ночной ходок. Дима следил за Самоедовым. Это о́н втайне сбегал из лагеря. Не Клариса, не Тала, не Кэй. Тёмной фигурой скользил по тропе к Обзорному плато. Лично нарушал собственные правила. Простейший вывод, который следовало сделать с той секунды, когда Дима очутился под крышей заимки, но только сейчас ошеломивший своей несуразностью.

– Зачем?! – промолвил Дима, не зная, как иначе заглушить сонм охвативших его догадок.

Михаил Аркадьевич усмехнулся. Проигнорировав вопрос, сказал:

– Багвис ждал тебя. И ты его не разочаровал. Явился вовремя.

– Багвис?

Дима испугался за французов, сейчас работавших в бухте Спасения. Из дальнейших слов Самоедова, к счастью, выяснилось, что юркий филиппинец присматривал исключительно за Обзорным и Малым плато. Предупредив Михаила Аркадьевича о приближении Димы, он вернулся на сторожевую вышку.

– Я рассчитывал, что ты придёшь ко мне, расскажешь о возможном изменнике. – Самоедов жестом предложил Диме занять соседний лежак. Дима вынужденно принял предложение. – Но ты не пришёл. Никому не проболтался. Всегда преследовал меня один. Поначалу