Шкатулка Шульгана - Гульшат Гаязовна Абдеева

– Ну, у меня всегда так. Сначала обидно было, потом привык. Они дедушку боятся, а заодно и меня.

– Насчет боятся я бы не сказала. Уважают?

Мерген пожал плечами.

– Расскажи, как оно там, а? – взмолилась я. – Нам тут одно рассказывают, а какой ваш мир на самом деле?

– Ну, у нас тоже во всяких сказках пишут про то, что у вас одни дивы живут… И что Урал-батыр вас бросил, но оставил свою силу вокруг. И поэтому к вам нельзя соваться, мало ли…

– Не бросил, – поправила я, – наоборот, отдал жизнь, чтобы природа осталась цела после всяких битв.

– Ну да, но у нас там нет чудищ, это было бы даже весело. Тоже обычная жизнь. Иногда скучная, иногда тоскливая. Особенно когда с тобой никто не разговаривает.

Мерген рассказывал, и я видела все, как в кино. Как настоящее кино, со всякими деталями, людьми с зеленой кожей (мазь, которую использовал Мерген в Имангулово, почти сошла, и кожа его изменилась). Я слышала голос Мергена, видела картинки, и оказалось, провалилась в сон с ложкой в руках. Так хотелось спать, на веках лежала сладкая тяжесть, что я не понимала, кто укладывает меня на кровать и укрывает одеялом. Сквозь сон я с трудом пробормотала:

– Спокойной ночи, бабушка.

А шума за окном уже не слышала, и о чем говорил вышедший на улицу Мерген – тоже. Когда он вернулся, положил на столик сиреневый мешочек. А может, это все мне просто приснилось.

Глава восьмая

Убегать и догонять

Наверное, бабушка варит малиновый сироп. Пахнет так сильно, что ноздрям щекотно. Хочешь не хочешь, а проснешься. Я потерла глаза, села в кровати. Ой, отлежала бок… А почему так твердо? Где это я?

Комната была маленькая, без углов, со стенами тыквенного цвета. Единственное окошко закрыто зеленой шторкой. Рядом стоял стол с пустыми тарелками, дальше – топчан и чья‐то спина. Ох, блин, я же не дома! Мерген спал, обняв длинную подушку руками и ногами. Медальон выбился наружу, но теперь другой стороной, на ней я разглядела силуэт шипастого листочка.

Топчан подо мной скрипнул, и Мерген вскочил, как солдат на побудке. Посмотрел мутными глазами, широко зевнул. Дрожь пробрала, когда обнажился частокол острых белоснежных зубов. Мерген что‐то буркнул и завалился спать снова. Я потянулась, встала. Потерла ноющий бок. Умыться бы… Осторожно подошла к окну, выглянула за шторку и отпрянула. Как так? Засыпали мы на лесной поляне, а проснулись на рынке. Ну да, Мерген говорил вчера, что в Хакаллы промышляют торговцы, но что весь лес буквально превращается в рынок, я увидела только теперь. Вышла наружу, чтобы разглядеть поближе. Перед палатками выросли прилавки, под каждым деревом стоял чей‐нибудь кособокий столик, а на нем… Вот тут я крепко пожалела, что у меня нет денег с собой: подвески с камнями в виде животных и птиц, миниатюрные деревянные арбалеты (глаз выбить можно, убить – вряд ли), плетеные амулеты («Действуют в обоих мирах, защити себя от дивов!»)… А еще тут и там варились и клубились в котлах всякие яства, за неизвестную мне валюту в один сум можно было получить комплексный обед (почти бизнес-ланч, хи), а за половину – большой стакан морса. На нашей поляне варили малиновый, и сладкий запах от него проникал всюду.

Я кивала соседям, самым необычным из которых казался человек, старик в зеленой кепке, остальные смотрелись куда уместнее в сказочном лесу – с руками-ветками, огромными, абсолютно черными глазами, крючковатыми носами и ростом то мне до колен, то выше меня раза в два. Кое‐как я нашла дорогу к умывальникам, ведь с утра лес преобразился до неузнаваемости.

А когда шла обратно, столкнулась с очередным продавцом. Высоким, в модных солнечных очках. Узорчатая тюбетейка его красовалась на лысой макушке, зато борода была такая, что я загляделась: рыжая и блестящая, она опускалась волнами до самого пояса. Руки незнакомца вздулись от мышц, джинсы едва не лопались на плотных ногах, как и черная футболка на торсе. На запястьях, шее, поясе – кожаные плетеные браслеты, брелоки, обереги. Из кармашка джинсов торчал ярко-синий платок, который мужчина не глядя запихнул поглубже. В левой руке он держал длинную сучковатую палку.

Я хотела извиниться ради приличия, но меня возмутило, что продавец тоже промолчал, даже не думая проявить вежливость. Тут на меня нашло упрямство: в конце концов, меня тут никто не знает, пусть считают грубиянкой. Я вскинула подбородок и собралась обойти незнакомца, но он остановил меня рукой. Обволакивающим баритоном предложил:

– Не вышла сортировщица на смену. Хочешь заработать? Там дел на час…

Я вспомнила, что у Мергена мелочь закончилась, а завтракать нечем. Мелкие продавцы не захотят записывать долг в счет даже самого Шульгана. Поэтому я коротко кивнула, поразившись своей смелости. И пошла за рыжебородым. Видимо, он был важной шишкой, жители Хакаллы кланялись ему, торопливо уходили с дороги. В конце концов я начала бояться, что не уступила тропу кому‐то важному, и скоро поняла, что права. Продавцы мелочи не решались заговорить с рыжебородым, но позже к нему подошел воро… чело… человорона? О ужас, я так и не смогла понять, кто передо мной: птица или мне подобный? Он что‐то нашептал моему спутнику, едва не клюнув того в ухо, и удалился, вежливо пропев:

– Бабай!

Я похолодела. Это же владелец Хакаллы, тот, кому Мерген запретил мне показываться на глаза! Могла же догадаться, ведь «хакаллы» значит «бородатый»! Бабай оглянулся на меня с усмешкой. Что выражали его глаза за полупрозрачными стеклами, я предпочла не высматривать, вдруг он башкирская горгона Медуза. До этого я молчала из упрямства, а теперь начала бояться задавать вопросы. Сколько мне заплатят? Сумею ли я запомнить дорогу, чтобы вернуться обратно? И ключевое: что предстоит сортировать? Учитывая специфику места, надеюсь, не живые глаза или чьи‐то зубы. Бр-р!

По укромным тропкам и мимо широких просек Бабай привел меня на поляну, где стояли рядком три юрты. Взмахнул палкой, отчего та засветилась, и над поляной проявилась на миг юрта из света – неужели защитное заклинание? Рядом сновали девушки в белых платьях, они выкладывали что‐то на длинные скамейки, перебирали и складывали в корзинки. Я присмотрелась: это были украшения. В виде наконечников стрел и берестяных листов, со знаками башкирских родов, которые называются тамга, и созвездиями, сложенными из самоцветов. Над поляной висел тонкий мелодичный звон. Дело было в нагрудниках девушек – яга и головных уборах с длинными «хвостами» – кашмау.