Первый закон Шурупчика - Алиса Стрельцова

– Хм! То, что вы наш язык выучить не можете, еще не значит, что мы не умеем говорить! У меня молоко на губах не обсохло, а я уже человеческую речь понимал…

Шурупчик от такого заявления чуть из седла не вывалился. Постучал ладонью по затылку, прикрыл ладонями уши. Голос исчез. Открыл уши – появился снова:

– …И, между прочим, на нескольких лошадиных наречиях изъясняться мог: орловском, донском, вятском, кузнецком, м-м-м… калмыцком и даже ахалтекинском. В совершенстве освоил англо-арабский язык. Правда, никак не мог избавиться от грубого вестфальского выговора, впитанного моим дядькой с молоком матери. Но это уже детали…

Не может быть!

– Манускрипт, ты, что ли? – шепотом спросил Шурка. Сам покосился на Ташу: не услышала бы…

– Я, конечно, а кто же еще? Долго же ты соображаешь! Неплохо бы тебе рыбьего жира в рацион добавить… – Манускрипт глубоко вздохнул и потряс гривой. – На всём манеже, кроме тебя, меня и Таши, никого нет. Даже седло и то бы сообразило…

Седло предательски скрипнуло.

– Ого! И оно тоже разговаривает? – Шурка присвистнул и пощупал седло.

– Ты чего, оно ж неодушевленное! – Манускрипт аж присел от неожиданности. – Рыбьим жиром тут, пожалуй, не обойтись! Тебе бы компьютерную томографию головы…

– Чего?

– У тебя травм случайно не было? Сотрясения мозга, например?

– Нет у меня никаких травм! – возмутился Шурка и поправил съехавший на глаза шлем. – Просто крышу немного перекосило. Не каждый же день с тобой кони разговаривают. А тут еще седло поддакивает!

– Эх, – громко выдохнул Манускрипт, – ты бы затянул ремешок на шлеме потуже от греха подальше.

– И как, по-твоему, я должен это сделать, если у меня руки заняты? – пробурчал Шурупчик. – Или ты себя сам за поводья держать будешь?..

– Чего ты там ворчишь? Устал, что ли? – поинтересовалась Таша.

– Нет! – крикнул ей в ответ Шурка.

– Хорошо, тогда перейдем на учебную рысь, а то Маня заскучал совсем… – сказала Таша и, отдав команду «рысь!», пустила коня по кругу. – Расслабь поясницу, подбери таз…

Конь немного ускорился, Шурке же показалось, что он рванул сломя голову. Потому как он, Шурка Добрынин, почувствовал себя мячиком для пинг-понга, прыгающим на ракетке. Неведомая сила сначала отрывала его от седла, а потом больно шмякала о жесткую, как бетон, кожаную поверхность.

– Какая рысь? Какой таз? – взмолился Шурка. – По-мо-ги-те!

– Откинь назад плечи, подверни копчик, на каждый второй толчок зависай в воздухе, а потом плавно опускайся в седло! – подсказывала Таша, но скорости не сбавляла.

– Ма-ну-скрипт, хва-тит! Про-шу те-бя! – протарабанил Шурупчик.

Конь замедлился и, издав едва уловимый стон, остановился.

– Эх, – вздохнул Маня, – терпение явно не твой конек! Трудно в учении…

– Легко тебе говорить! – насупившись, перебил коня Шурка.

– Чтобы понять, каково другому, сначала нужно побывать в его шкуре! – ответил конь и, повинуясь команде Таши, медленно двинулся вперед.

Шурупчик же на пару минут действительно почувствовал себя в Манускриптовой шкуре. Вот он, затянутый в тугие, натирающие кожу ремни, шагает по манежу, закусив онемевшими челюстями железные удила. Неумелый всадник ерзает, подскакивает в седле, каждым своим движением тревожит и без того никогда не дремлющую в спине боль. Ужасно хочется пить, вдыхать опьяняющий аромат молодой свежескошенной травы вперемешку с голубой синью полуденного неба, шагать неспешно к залитому солнцем горизонту…

Шурка потряс головой, чтобы прогнать наваждение. Через минуту, отдышавшись, шепотом спросил Манускрипта:

– Как ты это сделал?

– Что? – тоже перешел на шепот конь.

– Как засунул меня под свою шкуру?

Маня рассмеялся:

– Я тут ни при чем!

– Я сам, что ли? – Шурка почесал пятерней подбородок. – А у тебя правда очень болит спина? Или мне показалось?

– Болит… – вздохнул Маня.

– А как же ты терпишь?

– Я ей воли не даю… Дашь боли волю – уморит!

– А удила? От них же челюсти нестерпимо сводит…

– Злиться на узду – всё равно что на судьбу!

– Да что ты всё время прибаутками разговариваешь? По-русски сказать трудно? – выпалил Шурка и шмыгнул неожиданно оттаявшим носом.

– Ты чего? Плачешь, что ли? – спросила Таша и подошла поближе.

– Еще чего! – ответил Шурка и утер нос кулаком. – Я слезть хочу!

– Устал?

– Я – нет, Манускрипта жалко. И вообще! Живодерство это – коня в уздечку запрягать и еще на спину сажать кого попало!

– Ты себя имеешь в виду? – улыбнулась Таша.

– И себя тоже! У Мани, между прочим, спина болит.

– Он сам тебе сказал? – удивилась девушка.

– Может, и сам, но вы лучше проверьте… – Шурка ловко выпрыгнул из высокого седла. – А пока я с ним погуляю. Хотя бы полчасика, можно?

Манускрипт положил голову на худосочное Шуркино плечо и уставился грустными влажными глазами на Ташу.

– Ну что с вами делать? Пошли… – с улыбкой ответила она. – Только давай сначала его расседлаем.

Шурупчик просиял:

– Угу, а я пока морковку возьму…

Как только вышли из манежа, Шурка сразу спросил:

– Таша, скажите, а что значит «левада»?

– Загон с травой, где гуляют лошадки. Как раз туда мы и отправимся… – Таша показала рукой на зеленеющий вдалеке прямоугольник.

– А бочка от левады далеко?

– Нет, а что?

– Неплохо было бы коня напоить.

Таша рассмеялась:

– «Бочка» – это крытый круглый манеж для тренировок! А за Маню не переживай, у нас левады поилками оборудованы.

– Ну, Манускрипт. – Шурка сверкнул ямочками на щеках, нежно погладил высокую седую холку коня. – Теперь я за тебя спокоен!

* * *

Домой Шурка пришел поздно. Пока ехал в трамвайчике, насчитал восемь пропущенных звонков от мамы. Трубку не брал: он же «на тренировке». От остановки летел что было мочи, вся спина взмокла! Дверь открыл своим ключом, тихонько проскользнул в полумрак прихожей, услышав доносившийся из гостиной голос футбольного комментатора, щелкнул выключателем и сразу сообразил, что сегодня ему хорошенько влетит.

Семейство оккупировало территорию со всех сторон. Мама, как центральный форвард[3], расположилась ближе к «воротам противника», точно напротив входной двери, и готовилась к атаке. Папа занял позицию крайнего нападающего слева, подперев шкаф широченной спиной и спрятав кулаки в карманы штанов. Вадька с растерянным выражением полузащитника маячил на заднем фланге и никак не мог сообразить, на чьей он стороне…

– Ты где был? – не своим голосом прокричала мама и утерла рукавом халата накатившие разом слезы. – У тебя же губа разбита!

– На тренировке… Я предупреждал… И губу – случайно на спарринге… – вяло оборонялся Шурка.

– Тренировка час назад закончилась! – послал опасный пас папа.

– Нас задержали: мы же к показательным готовились! – контратаковал Шурупчик, предъявив в качестве доказательства мокрую спину.

– Не ври! – выдохнула мама и, словно сдутый шарик, приземлилась на кушетку у стены.