О чем молчали березы - Надежда Владимировна Смаглий

Жалко ему деда. Такому старику тяжело одному жить.

– Моей бабуле тяжелее, чем Михеичу. Я приезжаю, как школа заканчивается, а ближе к осени – обратно в город. Не велика помощь, конечно, но всё-таки. Школу окончу, в техникум поступлю, а потом сюда – здесь буду жить. Не люблю я город. В деревне и дышится по-другому, и всегда есть чем заняться. Да и красотища! Опять же летом – рыбалка, зимой – охота.

– А я ещё не решил, куда буду поступать. Отец говорит, что пора определяться, но мне как-то не думается. Даже не представляю, кем хочу быть.

– Не парься, время есть. Предки всегда задолго начинают бузить. А я, наверное, в агротехнический подамся. Для деревни там все специальности. Хотя, может, в строительный техникум пойду, потом стройкой займусь. Ну-у, типа частной компании какой-нибудь. Хочу, чтобы люди в нашу деревню вернулись. Отстроим здесь одну улицу, вторую – люди потянутся в новые дома, а там и деревня оживёт. Я и сам пока не решил, куда поступать, но то, что здесь буду жить и работать, – это точно! Ты вот скажи: разве в деревне хуже, чем в городе? Газ, свет, вода – всё есть. Дороги только плохие да связь, но это потому, что деревня умирает. Если оживёт, то и дорогу сделают, и вышку поставят.

– Мне нравится и в городе, и здесь.

– Вот! Ты приехал совсем недавно, а тебе нравится. Живи здесь. Дом есть, сад у вас такой классный. В деревне всё по-другому, ну жизнь, я имею в виду. Может, потому, что все друг друга знают с детства? Приезжих здесь – раз-два и обчёлся. Один Лукас приезжий, хотя, я думаю, это временный житель.

– Почему?

– Да мутный он какой-то. Приехал явно издалека. Видно, что в деревне не жил никогда, что не нравится ему здесь, но не уезжает. Почему? Мне порой кажется, что он не русский, что даже из другой страны. Ерунда, конечно! Что иностранцам в нашей глуши делать? Но вот бабуля говорит, что у него говорок точно как у бабки и деда Рудика. Не наш говорок. А предки Рудика из поволжских немцев и приехали в нашу деревню сразу после войны. Зачем, спрашивается?

– Люди часто переезжают с места на место, – фыркнул Лёнька, – всех подозревать?

– Всех не надо, но некоторые личности ведут себя подозрительно. Старики рассказывали, что они почти ни с кем не общались и всё по лесам шастали, всё что-то копали там, выискивали. Вот и наткнулись на неразорвавшийся снаряд. Оба погибли. Здесь этого добра в земле валом, особенно в сосновом бору, мимо которого сейчас мчались. Мы с пацанами были в нём несколько раз. Вначале красота, а дальше – болото. Лес жуткий – искалеченный. Фильмы ужасов можно снимать. Люди рассказывают, что там даже хрономиражи бывают. Деревенские видели несколько раз.

– Да ну?! – вытаращил глаза Лёнька.

– Не «да ну», а точно! Там целые картины из прошлого проявляются, как настоящие. Даже сражения, даже лязг оружия. У нас в бору целую роту солдат видели. Причём два разных человека одновременно и с разных мест.

– А я слышал, что такие миражи бывают только в море или океане. «Летучий голландец», например.

– Знаю, но и здесь тоже бывают, люди врать не будут. Бабуля говорит, что это и не миражи никакие, а неприкаянные души солдат бродят. Типа они не могут закончить своё последнее сражение, вот и ходят по кругу. Не похоронены же. Значит, война для них не закончилась. В болоте, где ни копни, костями всё усеяно, а порой и копать не надо, на поверхности лежат. – Бунтарь мельком глянул на друга и добавил: – Страшное это дело – война, а ещё страшнее – вот так умереть на войне…

Лёнька смотрел на Бунтаря расширившимися глазами и вспоминал колючий холодок в глазах деда, когда Лёнька хвастался своей памятью на названия деревень.

«Надо обязательно попросить, чтобы рассказал, как они жили в оккупации», – подумал он, ёжаясь теперь уже не от холода, а от рассказа Бунтаря.

Ребята надолго замолчали, думая каждый о своём, потом Бунтарь тряхнул головой, словно выбрасывая непрошеные мысли, и посмотрел на друга.

– Что-то нас не в ту степь занесло. Дел в деревне – выше крыши, так что приезжай, будем разруливать вместе. Главное, не бойся.

– Да я не боюсь. Просто не решил, куда буду поступать, а тем более где буду жить и кем работать, – задумчиво произнёс Лёнька.

– Значит, не дорос. – Бунтарь встал и отряхнулся. – Выползай! Дождь закончился.

– Сам ты не дорос. Я просто не думал об этом. – Лёнька выбрался из сена, выскочил наружу и расплылся в улыбке. – Глянь, какая красотища! – позвал он друга.

Туча почти уползла за горизонт. Вдалеке ещё грохотало и рокотало, а над ними наливалось прозрачной синевой небо и ослепительно сияло солнце. Деревья, омытые дождём и согретые солнечными лучами, рвались ввысь, подставляя макушки оживлённо мечущимся в небе птицам.

Бунтарь тоже вышел из сарая и, выбирая из волос сено, сказал:

– Красота! Хороший дождь прошёл – грибной. Пошли за байком?

И они потащились к дороге, проваливаясь в грязь почти по щиколотку. Мотоцикл валялся на обочине, рядом пахло бензином.

– Так и есть, – Бунтарь показал на свёрнутый в сторону краник от бензобака, – внутри пусто. Так что топаем пешком.

Часть 2

В деревне ребята были в обед. Договорившись встретиться на следующий день, сразу же разбежались по домам.

Увидев Лёньку в грязной и рваной одежде, дед испуганно оглядел его с головы до ног и прошептал:

– Г-грохнулись?

– Да, но не сильно. Дождь как хлынул!

– Цел? Ничего не болит? – Дед подошёл поближе и протянул руки, словно собираясь ощупать внука.

Лёнька отодвинулся и буркнул:

– Ты чего! Говорю же – царапины только.

– Ну и хорошо. – Дед отвернулся и с облегчением выдохнул. – Беги в душ, – сказал уже спокойным голосом.

Лёнька помчался в дом за одеждой, но, заметив на крыльце корзинку, а в ней несколько грибов, остановился. Дед вроде не собирался в лес.

– Ты за грибами ходил? – крикнул он.

Дед подошёл и тоже уставился на корзинку.

– Ходил.

– А чего так мало набрал? Больше не нашёл или дождь выгнал?

– Нашёл, только не грибы…

– В смысле?

– В смысле… – растерянно пробормотал старик и, словно очнувшись, продолжил: – Дождь, говоришь? Так здесь только брызнуло чуток. А за грибами я завтра схожу. Суп-пюре сварим из