Горькие зерна - Елена Александровна Пономарева

Богдан почему-то смутился и потянулся за другим листом бумаги:

– Чирлидер? Понятно.

– Ну да, у нас очень хорошая чир-команда, мы выступаем на соревнованиях в поддержку наших ребят – футболистов. У нас и свои соревнования бывают.

– Видел я по телику, как вы попами виляете, парней завлекаете.

– Дурак! – Света хлопнула Богдана по плечу ладошкой. – Ты ведь так не думаешь?

– Да так и есть!

Они дурачились, подтрунивали друг над другом и беззаботно хохотали. В фойе появился Боров, будто искал, кого бы зацепить, и, заметив ребят, крикнул им:

– Воркуете, голубки?

Богдан повернулся на окрик и увидел, что Белов показывает на пальцах неприличный знак. Он рванул с места, но Света остановила:

– Брось! Парнишка развлекается.

– Ага. Пора кончать эти развлечения, – сквозь зубы прошипел Богдан.

– Ты серьезно, что ли? Ерунда же.

– Ничего-ничего, встретимся еще в темном уголочке.

– Ты что, в тюрьму захотел? Не связывайся, не надо.

– Да достал уже.

Богдан запустил в воздух бумажный самолетик, который, сделав вираж, стремительно полетел по коридору и «приземлился» на высокую грудь Светланиной мамы, которая вошла в фойе следом за Беловым.

Ребята прыснули со смеха.

– Ага-а, вот вы где! А я ищу, ищу. Здравствуй, Богдан! – Виктория Витальевна протянула руку для пожатия. – Как жизнь? Никто не обижает? Ты говори если что, не стесняйся.

– Здравствуйте! Да все нормально.

Богдан под столом показал Свете кулак. На что она сложила крестом указательные пальцы.

– Вот и ладненько. Будь здоров, дорогой! Светлана, подъем.

– Ну мам! Мы еще не договорили.

– По телефону договорите, хорошо? Давай вставай, дела не ждут. Богдан, на связи!

Виктория Витальевна протянула дочери руку, и девочка приняла ее, сказав на прощание:

– До встречи, музыкант!

– Пока-пока, чирлидерша! – подмигнул Богдан.

Белов, который от нечего делать прогуливался туда-сюда по фойе, подошел и демонстративно пнул ногой кресло Турнова.

Богдан был готов к любой пакости от него. Эта показалась безобидной шуткой.

* * *

Ближайшая репетиция началась с поздравлений Игоря Леонидовича по поводу приобретения ансамблем не самого главного, но нужного музыкального инструмента – контрабаса. Такой значительный, с длинной тонкой шеей, он был больше похож на птицу, которая не умеет летать, чем на изящную балалайку. «Страус» – именно такое имя дали ему музыканты – стоял на сцене. Отполированный до лоска корпус, покрытый несколькими слоями лака, вобрал в себя все цвета сцены и теперь играл ими в свете полуденного солнца, которое щедро заливало актовый зал.

– Красавец! Ох и красавец! – не сдерживал слов восхищения художественный руководитель ансамбля «Три струны». Он в сотый раз обходил контрабас и любовался им со всех сторон. Хлопал по корпусу, как доброго друга, гладил деку и – вжиу! – прошелся двумя пальцами по всей длине стальной струны. – Красавец. Ну-с, ребятки, есть желающие освоить новый инструмент?

Музыканты, которые до того сидели смирно, оживились, загалдели. В общем гуле трудно было различить членораздельные ответы типа «да, конечно», «я готов» или «нет, ни за что», но было понятно, что желающих расстаться с освоенным инструментом среди присутствующих не было. Игорь Леонидович демонстративно прошелся по рядам, заглянул в глаза каждому и остановил свой взгляд на Рахмане.

– Я?

– Почему – нет?

– Одно неловкое па – и мой изящный стан будет навеки погребен под этой махиной. Даже если исход окажется более или менее благополучным, второй горб красоты мне явно не прибавит. Так что увольте.

– Не дрейфь! – зашумели ребята. – Мы тебя спасем.

– Благодарю покорно! Сами с ним танцуйте вальс, а я предпочитаю одиночные танцы.

– Сиди уж, танцор! Ха-ха-ха! – пошутил кто-то из ребят.

Рахмана выпады товарищей задели за живое, он вскочил со стула, дал легкий подзатыльник шутнику:

– А ну, смотри сюда! Не верит он.

Рахман стянул кроссовки, отошел от стула на пару шагов. Окинул взглядом присутствующих – все ли внимательно смотрят – и с одного прыжка оказался на краешке стула. Кто-то из ребят ахнул, но тут же воцарилась полная тишина. Рахман слегка покачнулся, распахнул руки и вытянулся стрункой. Затем, резко вскинув правую ногу, поставил ее на спинку стула. Музыканты восторженно захлопали в ладоши. Рахман приложил указательный палец к губам:

– Тсс-с-с…

Балансируя руками, ногами он раскачал взад-вперед стул, поставив его на две задние ножки, потом вскочил обеими ногами на спинку стула, а сам стул перекатил на одну ножку. Руки танцора взметнулись и сомкнулись в неплотное кольцо над головой. Какая-то ведомая только ему пружина сжалась и выстрелила вверх хрупкое тело со сложенными крыльями под надежным панцирем горба: «Асса!» Описав дугу над двумя рядом стоящими стульями, танцор приземлился на краю сцены. Все произошло так быстро, что зрители не успели опомниться. И правильно, танцевальный номер только начинался.

Рахман встал на полупальцы, пару-тройку раз звонко хлопнул в ладоши над головой. Весь он был – пружина, наделенная мощной энергией. Ладошки резко отскакивали друг от друга, тело пружинило, сжимаясь и выгибаясь дугой, быстрые ноги выделывали немыслимые па. Казалось, что вот-вот из величественного горба танцора выпорхнут наружу два маленьких крылышка. Они будут расти, расти до тех пор, пока не станут крепкими, надежными, чтобы унести парня в далекий горный край, населенный такими же, как он, сильными, мужественными, красивыми людьми.

Игорь Леонидович, который не терпел и не допускал на своих занятиях расхлябанности и самоуправства, застыл, раскрыв рот.

Рахман заложил руки за спину и пошел, пошел, пошел. Он падал на колени и кружился волчком возле ног худрука. Стремительно возносился вверх, выгибаясь, почти касался ступнями затылка и совершал мудреные пируэты..

Наконец кто-то из музыкантов опомнился и начал выбивать ритм по корпусу балалайки. Богдан взял пару аккордов, подкрутил колки, прошелся пятерней по струнам и заиграл «Лезгинку». Игорь Леонидович тоже вышел из ступора и взмахнул дирижерской палочкой, задав верный ритм мелодии. И остальные четыре балалайки с азартом подхватили кавказскую лезгинку, с детства знакомую каждому русскому мальчишке.

Рахман в это время вошел в раж: в расстегнутой настежь рубашке он метался по сцене, взлетал, крутился волчком, босыми ногами выбивал дробь так, что деревянные доски полов ходили ходуном, угрожая рассыпаться на части. Неожиданно ноги его подкосились, и гордая черная птица рухнула на пол. Несколько долгих секунд он лежал не шевелясь.

С последним аккордом замерли все. Было слышно, как бьется пылкое сердце Рахмана, как он тяжело дышит. Кто-то из ребят, пытаясь разрядить обстановку, ляпнул:

– Отряд не заметил потери бойца, а мы лишились альта.

Игорь Леонидович погрозил палочкой шутнику и гордо произнес:

– Э, нет, мы его в танцоры не отпустим, нам такие таланты самим нужны. А что, возьмем и сделаем номер с танцем. – И тут