Горькие зерна - Елена Александровна Пономарева

– Понимаете, Виктор Степанович, достал меня этот Боров. Оградите меня, пожалуйста, от его нападок. Ведь житья от него нет, окаянного.

И снова директор выдает народную мудрость про то, что пользы от драк – ни уму ни сердцу: «Дракой прав не будешь», «Драчливый петух жирным не бывает». Или вот: «Учитесь властвовать собою, к беде неопытность ведет».

– Брат, кончай бубнить, – донеслось с кровати Рахмана.

– «Терпение и труд все перетрут», – оказывается, Богдан говорил вслух.

– Чего?

– А? Ой, прости, брат, это я так, мысли вслух.

* * *

– Ну-с, драчуны, что прикажете с вами делать?

Директор был строг как никогда. Он вертел в руках пустую пепельницу из нефрита. И казалось, что вот-вот сорвется и запустит ею в чью-либо голову. Непримиримые противники сидели по разные стороны директорского стола напротив друг друга, опустив головы.

– Стыдно в глаза смотреть? А мне вот очень хочется, так сказать, в глаза вам посмотреть. Есть ли там хоть капля раскаяния, так сказать. Молчите? Что делать будем, а?

– Вы нас четвертуйте, как Пугачёва.

– Белов!

– А что, нам по истории рассказывали.

– Прекрати умничать! Умник нашелся! Что делать с вами, спрашиваю?

– Ну так я отвечаю. Можно розгами высечь, как в царские времена. Еще на кол посадить.

– Замолчи! – Директор все же стукнул пепельницей по столу, да так, что карандаши и ручки выскочили из стаканчика и раскатились по полу. – Вопрос серьезный и в первую очередь, Белов, касается именно тебя.

– Ну вот, Белов. Кругом Белов. Я вам что, лысый, что ли?

Директор машинально погладил свою лысину:

– Лысый я, а ты… а ты бандит – вот ты кто. В тюрьму захотел?

– Ха, напугали. Вы знаете, кто у меня мать?

– Знаем, знаем, не первый год замужем, то есть… А-а-а… – Директор махнул рукой. – В общем, дело твое, Белов, я передаю в комиссию по делам несовершеннолетних. Пусть там разбираются с тобой и с мамочкой твоей.

– А я чего? Чего я-то? Он первый начал, – вскочил со стула Боров.

– Сядь! И не прыгай мне тут, прыгунок. Или ты думаешь, директор слепой, ничего не видит, ничего не слышит? Дурак дураком ваш директор, можно ему лапшу на уши вешать, так сказать. Или по ушам ездить – так вы говорите, да?

Богдан скрестил руки на груди, сдерживая себя от порыва двинуть в наглую рожу Борова. Ах, простите, в нежное личико. Он раскачивался на стуле и скрипел зубами – эту отцовскую привычку Богдан заметил у себя совсем недавно.

– Упырь! Донес уже?

– Не успел, знаешь ли. Опередили люди добрые.

– Молчать! – вышел из себя Виктор Степанович. – Вопросы здесь задаю я, а вы на них отвечаете!

– В общем, так, Белов, мне известно, что ты затеял драку в спортивной раздевалке.

– А ничего, что он меня чуть в окошко не выбросил?!

– Да за такое я бы сам тебя!.. – закричал Виктор Степанович вне себя от ярости. Ну не мог он наказать этих с лихвой уже наказанных судьбой мальчишек. Он промокнул носовым платком пылающее лицо, выпил залпом полстакана воды и взял, так сказать, себя в руки. – Можешь не сомневаться, наказание понесете оба. И вот вам мое решение: от воскресного матча с «Красно-горцами», так сказать, отстранены. – Директор допил воду и заглянул на дно стакана.

– Ну блин же! – воскликнул Богдан, он дернулся с места и сделал круг по кабинету.

– Не имеете права, – констатировал Белов.

– Еще как имею. Решение вынесено коллегиально и запротоколировано. – Директор встал, давая понять присутствующим, что разговор окончен.

– Может, вы у меня и приму отнимете? – не сдержался Богдан.

– Все может быть, Турнов, если ты не утихомиришься. На уроке русского что устроил? Напомнить? Как с цепи сорвался! В общем, так, касается обоих: настоятельно рекомендую забыть о конфликте и примириться. А пока свободны.

Первым из кабинета выскочил Белов, выбив дверь ногой:

– Мирись, мирись и больше не дерись? Ага, бегу и падаю. До скорой встречи, Турнофф!

Богдан замешкался. Он ждал и готов был к самому ужасному исходу событий, только не к такому. Допустим, балалайку у него никто не может отнять, балалайка – это жизнь, это судьба. Футбол – совсем другое – просто хобби, развлечение. Пусть катится… да хоть в тартарары! Но ведь Светлана обещала приехать поболеть за него на матче. Реальная подстава! Как он при этом будет выглядеть?

– Виктор Степанович, давайте после игры, ну пожалуйста! Отыграем матч – и наказывайте сколько хотите.

– Торгуешься, Турнов? Ты еще не понял, что на другой чаше весов – колония для несовершеннолетних? Всё. Иди. Тебе есть над чем задуматься.

* * *

Звонил отец. Сказал, что к руке почти привык. Научился натягивать рубашку, моется без посторонней помощи.

– Скоро заберу тебя, и махнем на рыбалку. У вас там речка есть?

– Не знаю, нас на речку не возят.

– Ничего, найдем. Не речку, так пруд какой-никакой. Помнишь, сынок, как мы с тобой рыбачили?

– Нет, не помню. А разве мы рыбачили?

– Ну как же, ты тогда еще щуку поймал – здоровенную! А вытянуть силенок не хватило. Получилось, что не ты щуку выловил – она тебя в речку утащила, ха-ха. Не помнишь? Ты испугался, кричишь: «Тону, тону!» Тут Портос наш в воду как сиганет, ну и вытянул тебя за рубашонку.

– А ты где был? – Голос Богдана прозвучал жестко, с укором.

Отец это почувствовал.

– Ты что, сынок? Рядом, я же рядом был, в тенечке сидел. Пока туда-сюда, гляжу, а Портос тебя на бережок тянет. Да и неглубоко там было, сынок. Там воды-то по пояс. Ну, испугался маленько, с кем не бывает. А я быстренько хвороста набрал, костерок развел. Мы с тобой у костерка вместе грелись, и Портос с нами рядышком. Ну, вспомнил, сынок?

В голове стала проясняться картина того давнего приключения.

Вот они с отцом шагают на речку: солнце только-только встало, ласточки кружат над головами. Отец что-то увлеченно рассказывает про прикормленное место, обещает хороший улов. Говорит, что лещей, карасей там видимо-невидимо, а раки – только свистни – сами пачками в ведро запрыгивать будут.

Вот пришли, удочки забросили.

«Да что ж ты как безрукий, все у тебя через жопу! Смотри, в последний раз показываю!» – Отец вырвал из рук удочку и забросил ее в воду.

«Я тогда надулся, как мыльный пузырь, и отвернулся. Но ведь ничего такого не было, не ударил же. Может, он вовсе и не такая сволочь, как я себе нарисовал? Еще и дед свои три копейки вставил, а я, дурак, уши развесил. Черт! Черт! Черт! Выходит, я сам