Горькие зерна - Елена Александровна Пономарева

Вот судья объявил конец игры. Счет. Богдан его не слышал, но, похоже, «Красногорцам» сегодня повезло. Они ликовали.

На старт. Внимание…

Не тут-то было. Игроки пожимали руки. Победителям вручали какие-то награды. Директор Дома что-то радостно вещал.

О, бог мой, это никогда не закончится!

Наконец зрители стали покидать насиженные места, и Богдан, не переодевшись, не сменив кресло, пулей вылетел на улицу.

Осенний дождь осыпал голову мелким крошевом, через пару минут, набрав силу, стал хлестать по лицу длинными нитями, собранными в тугие пучки.

Богдан проскочил мимо автобусов к воротам, но они оказались закрытыми. В пустынном сквере не спрятаться, не скрыться. Единственный куст, который, к счастью, не сбросил зеленую листву, – войлочная вишня. Мелкие безвкусные ягодки поклевали вечно голодные воробьи, но за листвой вполне можно устроить засаду. И искать здесь никто не станет. Неизвестно, сколько времени Богдан стоял за вишней, пока струи дождя остужали полыхающее лицо, стекали по шее, по рукам. Он будто не замечал, как набухшая синяя майка с белой тройкой на спине прилипла к телу, как посиневшие губы начали дрожать. Вздрагивая всем телом, промокшим до костей, он продолжал стоять и наблюдать, как гости спешно выбегали из парадных дверей и заполняли желтые автобусы со стикерами по бортам «ДЕТИ». Как дворничиха открыла ворота и, перекрестив каждого, выпустила их, как провожающие махали им вслед. Богдан стоял и видел, как Рахман, накинув на себя дождевик, пробежался по дорожкам, озираясь по сторонам, заглянул к тетке Раисе и вернулся в Дом. Видел, но не окликнул его, чтобы не выдать себя ни шорохом, ни звуком.

Неожиданно накатило желание позвонить отцу. Узнать, как его новая рука, спросить, можно ли с ним встретиться, обняться. А может быть, и вправду махнуть на рыбалку, пока водоемы не покрылись льдом? И окончательно примириться, простив друг другу былые обиды. Он похлопал себя по карманам в поисках телефона и с удивлением обнаружил, что на нем футбольная форма, к тому же промокшая насквозь. И сам он дрожит как осиновый лист на ветру. Пришлось вернуться в раздевалку. Никто, кроме охранника, не видел, как он ехал по пандусу, потом вдоль длинного коридора, оставляя за собой мокрые дорожки. Да и охранник, высунув голову из своей будки, пробурчал что-то нечленораздельное, на том и успокоился.

Раздевалка была не заперта. Дрожащими от холода руками Богдан стянул с себя мокрую одежду. Острием ладони сбил с чуба капающую дождевую воду и, не вытираясь, оделся. Мобильник лежал в кармане брюк и молчал. Богдан нажал кнопку «отец» и, приложив трубку к уху, слушал долгие, длинные гудки до тех пор, пока автоответчик не предложил оставить голосовое сообщение. Не обращая внимания на мерную дробь зубов, он нажимал и нажимал кнопку вызова и быстро сбрасывал, чтобы не дать автоответчику произнести коронную фразу: «Вы можете оставить голосовое сообщение…»

Наконец, оставив попытки дозвониться, Богдан отправился в Дом.

Озноб пробирал до костей. Прямо на ходу он стянул с себя ветровку вместе с рубашкой. И, едва добравшись до постели, нырнул в нее, как в сугроб, и накрыл голову подушкой. Ни через десять минут, ни через полчаса согреться не удалось.

Рахман влетел в комнату, принеся в складках одежды колючий ветер. Стряхнув с куртки капли дождя, бросил короткое приветствие:

– Здоров!

Богдан не ответил.

– Не понял. Опять киснешь? Кончай, слышишь. Сколько можно сопли жевать?

Из-под подушки послышалось невнятное сопение.

– Если ты из-за Борова, то напрасно. Слышишь? Наплюй и разотри. Ничего они тебе не сделают, ни он, ни его мамаша.

– Ты откуда знаешь? – отозвался Богдан.

– От верблюда. Шила в мешке не утаишь, как говаривал наш глубокоуважаемый Виктор Степанович. И слух, и зрение у меня пока в полном порядке. И кое-что еще…

– Ну!

– Вот тебе и ну. Я тут расследованием занимался и кое-чего нарыл. Могу поделиться, если интересно.

Из-под подушки показалось бледное, как простыня, лицо Богдана.

– Эй, брат, ты в порядке?

– Норм.

– Точно? Не нравишься ты мне, брат.

– Да пошел ты…

– Как скажешь. Ладно, слушай сюда. Попалась мне как-то на глаза преинтересная книжечка. А в ней буковки, круглые такие, как горошины, – много буковок. «Никак наш дир роман пишет?» – подумал я. Пригляделся внимательно, ан нет, не роман это вовсе, а сплетни, слухи, расследования. Шучу, заметки такие – кто есть кто и с чем его едят.

– Можно быстрей? Не тяни.

– Как скажешь, брат. В общем, не так страшен черт, как его малюют.

– Ты, хорош, а?..

– Чего непонятного? Мать у Белова никакая не крутая, говорю. Секретарша она обыкновенная, правда в Комитете образования, но я считаю, роли не играет.

– Откуда сведения?

– Не тупи, говорю же, в записную дира нос сунул, а там все мы под одной обложкой.

– Ты рылся в директорском столе! Ты совсем осовел, что ли?

– Так я пользы для, ничего личного. И не в столе, а на столе. Кстати, она раскрытая лежала – книжечка та. Прямо на букве «Б» – Белов. Э, постой, не спи, там еще есть кое-что интересное. Боров-то наш здоров как боров.

– В смысле?

– Говорю же, здоров, только борзый слишком. Короче, поперли его из СОШ за буллинг, история там какая-то нехорошая случилась, вроде как дело на него завели. Так мамаша замяла и сыночка борзого к нам, убогим, пристроила. Спрятала от греха подальше.

– Ну вот, а ты говоришь.

– А чо я говорю? Говорю, что мы своих в обиду не даем. Из СОШ поперли, и из Дома попрут. Я тут кое-что придумал…

– Кончай трепаться.

– Слово пацана! Да ты не парься, я его пальцем не трону. Другие методы имеются. А Митька-то нашего, слышь, не отец пальцев лишил, а бобер.

– Бобр. Шутишь?

– Слушай сюда. Он рыбу ловил голыми руками, прикинь. Это когда вода поднимается, рыба на мель идет. И тогда хватай – не зевай. Он руку сунул в воду, а там бобр, а у него зубищи как у крокодила. Вот и отхватил пятерню. Жаль пацана, конечно, но мне интересно, какая гнида у нас небылицы сочиняет.

– Слушай, чет мне нехорошо.

– Димыча позвать?

– Не, давай я посплю.

– Молчу, молчу. Отдыхай, брат.

* * *

Ночь выдалась беспокойной. Сначала Богдан не мог согреться. Плохо понимая, о чем толкует Рахман, он пытался заснуть. Не тут-то было: гудела голова, закладывало уши. Грудную клетку сдавили невидимые тиски. Вдруг лицо покрылось испариной… Постепенно тепло стало разливаться по всему телу, и через некоторое время Богдан провалился в сон. Густой, тягучий, похожий на тот, что повторялся и