Горькие зерна - Елена Александровна Пономарева

– Раз должен, значит, сейчас найдем. – Курносый вскочил с койки, отцепив от катетера трубку капельницы.

– А так можно было? – Богдан хотел проделать то же самое, но курносый остановил.

– Тебе – нет. Не трогай, кому говорю! Тебе сил надо набираться.

– А как же ты?

– Мне все можно. Я тут по прописке. – Курносый подмигнул Богдану и заглянул в его тумбочку. – Пусто. Извини, друг. Никто не шмонал, я бы сразу увидел.

Курносый наклонился над Богданом и пристально посмотрел ему в глаза:

– Правда, што ль, музыкант?

– Ну как-то так. На балалайке играю.

– На балалайке! Ой, держите меня двое, сейчас со смеху помру! Может, ты еще на ложках играешь?

– И на ложках могу, и на кастрюлях, и на стаканах, даже на пиле.

– Врешь. Как насчет проверки?

Богдан в ответ только пожал плечами.

– Так, мужики, стаканы на кон! – скомандовал курносый и взял поилку Богдана.

– Пластмасса не годится.

– Понял, а банки-бутылки?

Богдан утвердительно махнул головой, объяснил, как правильно наполнить водой. И понеслось. К курносому присоединился еще один парнишка – щупленький Васька. Хлопая дверью, они ураганом носились в туалет и обратно с посудой, которую удалось собрать. Богдан расставил в нотном порядке стаканы и банки, постукивая по ним чайной ложечкой и проверяя на слух.

Слушатели заняли свои места, а курносый объявил:

– Выступает лауреат международных конкурсов Богдан… Как твоя фамилия?

– Неважно.

– Богдан по фамилии Неважно!

И понеслось: «Калинка-малинка» пошла на ура, «Во саду ли в огороде» – на бис. А на «Чижика-пыжика» прибежала санитарка и устроила такой разнос, что организаторам концерта хотелось выпрыгнуть в окно.

– Паразиты окаянные! Чего удумали! Столько воды в туалете наплескали, я чуть не уплыла. Изверги! Олухи царя небесного! Кто за вами убирать будет – Пушкин? Вот я главному доложу, уж он вам покажет! Он вам покажет! С каждым разберется по отдельности. Выбросит вон и не посмотрит, что вы лежачие!

Пока шумная санитарка выливала в ведро воду из импровизированных музыкальных инструментов, мальчишки прятались под одеялами, боясь высунуть носы.

– Колитесь, чего там натворили? – поинтересовался Богдан, когда санитарка наконец удалилась.

– Подумаешь, немножко воду разлили.

– Немножко? Ха! Слышь, Богдан, он бутылку литровую на носик надел и на полную вентиль открыл. Фонтан как зафигачит! И короче, маленькую такую Ниагару устроили! – отчитался курносый.

Койки под мальчишками ходили ходуном от неудержимого хохота.

– Ну вы даете! Ха-ха-ха! – Богдан держался за грудь, из которой вылетал надсадный кашель, и веселился от души.

После скудного больничного обеда провалился в сон – тягучий, как смородиновый кисель, который часто варил дед. В июле смородины в лесу было – завались и вываляйся. Только вот собирать ее Богдан не любил. И вот опять…

«Не ленись, – говорит дед. – В смородинке-то знаешь сколько пользы для человеческого организма, ну-ка, загибай пальцы: витамин А, витамины Б, Д, Е, К, П, и железо есть, и медь, и даже серебро! О как! А самый главный знаешь какой? Витамин Ц, любую остуду как рукой снимает. Да ты ешь: парочку в рот клади, а другую – в лукошку».

«Богдан, айда с нами, в Ниагаре купаться», – зовут его ребята.

А дед не отпускает:

«Наберешь полную лукошку, тогда ступай на все четыре стороны».

Богдан срывает ягодку за ягодкой, в лукошко бросает, а как ни заглянет в него – пустое. Бросил лукошко от досады, кусты раздвинул и бегом к ребятам. Бежит, оглядывается: и побаловаться охота, и совесть мучает, что деда бросил.

– Ну, чего опять мечешься? Доктора позвать? – спрашивает парень с косичкой.

– Да так, дед приснился. – Богдан с трудом разлепил глаза.

– Пятничный сон в руку, – приподнялся на локотках курносый, отложив в сторону комиксы. – Жди, дед твой сегодня заявится.

– Так то ночной, а дневной сон не в счет, – встрял в разговор Васька.

– Не явится, нет у меня деда, помер шесть лет назад.

– Значит, кто другой. Говорю тебе: пятничный сон – вещий. У меня бабка мастерицей по снам была, как скажет, все точь-в-точь сбывалось.

– Так то – бабка, а то – ты, – никак не соглашался Васька.

За дверью послышался голос санитарки:

– Вот туточки ен. И ен, и вся ихняя компания. Бандиты, форменные бандиты. Такое устроить! И где – в больнице! Будь моя воля, высекла бы всех до единого, не посмотрела, что больные.

Ребята притихли.

– У-у-у, старая карга! Нажаловалась-таки. Что теперь буде-ет, – пропищал Васька из-под одеяла.

– Хм, секир башка будет! – хмыкнул курносый и тоже нырнул под одеяло.

– Здравствуйте… – Вошедший запнулся, решив, что у больных тихий час. – А где тут Турнов, вы не знаете случайно? Такой парнишка – из дома-интерната? – спросил он санитарку.

– Как же не знаю, вон, у окошка евойная койка. Попрятались поганцы. Ничего, из-под земли достану! Я на вас управу-то найду!

Санитарка ушла, но голос ее долго шлейфом тянулся по коридору.

– Богдан! Турнов, спишь, что ли?

– Ой, Виктор Степанович! Здравствуйте! Вы ко мне? – Богдан откинул одеяло.

– К тебе, дорогой, к тебе. Гостинцев принес. Приветы от ребят.

– Спасибо!

– Ну вот, я же сказал, что сон в руку. А вы не верили. Жаль, не поспорил ни с кем, сейчас перепало бы чего-нибудь. – Курносый потянул носом в сторону пакетов с гостинцами.

– На-ка вот, держи. – Виктор Степанович достал из пакета апельсин и бросил его курносому мальчишке. – Ловите, ребятки. – Яркие, как солнышки, фрукты полетели в распахнутые ладони. – Ешьте витамины, поправляйтесь. Ну, рассказывай. – Директор повернулся к Богдану. – Гляжу, уже и тут успел дел наворотить.

– Я? Поклеп чистой воды. Сами видите, я не при делах, – Богдан показал на трубки.

– Это ничего. Главное, что живой. Ох и напугал ты нас.

– Ну извините. Сам не ожидал.

– Поговорить нам с тобой надо. С глазу на глаз, так сказать. – Виктор Степанович положил на колени салфетку и стал снимать кожуру с апельсина.

– Не получится, – ухмыльнулся Богдан.

– Может, ребятки выйдут? – Директор оглядел палату.

– Легко. – Курносый вскочил и потянул за собой стойку с капельницей.

Виктор Степанович спохватился:

– Лежи, лежи, сынок. Сразу-то я не сообразил. Ну, раз такое дело, придется каяться при всех.

– Да не буду я каяться, – начал было закипать Богдан.

– Тихо, тихо, не кипятись. Я буду. Виноват я перед тобой, Богдашенька. И перед Беловым виноват. Не смог разобраться, дойти, так сказать, до самой сути. А вы – птенцы еще, глупые, неоперившиеся птенцы, хотя по-своему правы.

– И Боров, по-вашему, прав?

– По-своему – да.

– А по-моему, сволочь он! – выкрикнул Богдан и закашлялся.

– Ну-ну, успокойся. Лучше скажи, с чего все началось. Кого понесло? Помнишь ли?

– А нечего моего отца уродом обзывать.

– Уродом? Э-э, прости. Так