Горькие зерна - Елена Александровна Пономарева

– Все.

– Пристегнули ремни?

– Пристегнули.

– Поехали!

Автобус плавно тронулся с места и… резко затормозил.

– Что, что, что случилось? Сломались? – чуть не выпрыгнул из ремней безопасности Игорь Леонидович.

– Черная кошка, едрен батон, – не сдержался дядя Гриша.

– Н-да, однако плохая примета. – Вера Игоря Леонидовича в неотвратимость фиаско крепчала с каждой минутой.

– Мы люди не суеверные. – Водитель подмигнул пассажирам, глядя в зеркало салонного вида, и нажал на газ.

– Стойте, это же моя кошка! – выкрикнул Богдан, увидев из окна Муську.

Водитель вновь остановил автобус.

– Что за фокусы, Турнов?! От тебя одни проблемы. – Дмитрий Дмитриевич подошел к Богдану, который уже расстегивал ремни. – Сиди. Ты же не думаешь, что мы ее возьмем с собой?

Богдан достал из кармана котлету и протянул воспитателю:

– Вот. Я просто собирался покормить Муську и совсем забыл. Можно?

Дмитрий Дмитриевич взял котлету, завернутую в салфетку, и бросил ее в окно.

– Теперь всё? Можем ехать?

Богдан пожал плечами и посмотрел в окно. Муська сидела возле угощения и не мигая смотрела на Богдана. И все посмотрели на Муську, и всем стало жалко ее. Даже Игорь Леонидович промолчал, лишь тяжело вздохнул, взглянув на часы.

– Ничего, нагоним! – заверил никогда не унывающий дядя Гриша.

* * *

Никаких препятствий на пути в виде пробок, аварий и закрытых шлагбаумов не возникло. Пассажиры, все, как один, благополучно добрались до места назначения.

Музыкантов проводили в комнату отдыха, где можно было переодеться и оставить вещи на время концерта. Потом по узкому коридорчику, который чуть шире инвалидной колесницы, пробирались в кулисы. Здесь в мучительно-волнительной очереди дожидались, когда их объявят. Выступающих было много: секстеты, квинтеты, квартеты, дуэты и даже солисты, на которых Богдан смотрел с нескрываемой завистью. Самое большее, на что он мог рассчитывать в своем положении, – это трех-четырехсекундное соло в семиминутной композиции. Игорь Леонидович считал непедагогичным выделять кого-либо.

Особо любопытные артисты выглядывали из-за кулис и прилипали к маленьким дырочкам в них, предусмотрительно кем-то проделанных. И время от времени восклицали:

– А народу! Народу собралось! Тьма.

Или:

– Ой, не вижу, где мои? A-а, вот они. Мама, бабушка… Ну вот! Дедушку на другой ряд посадили.

Богдан в свою очередь тоже примкнул к дырочке, пробежался глазами по зрительному залу. Огромная хрустальная люстра с сотней висюлек и рожков не горела. Лишь лучи софитов и прожекторов изредка выхватывали лица зрителей. Кого надеялся увидеть Богдан, он и сам до конца не осознавал. Но, к своему удивлению, увидел Викторию Витальевну, пышную прическу цвета «блонд» которой сложно не заметить в любой толпе. А золотое платье вспыхивало каждый раз, как луч софита, перемещаясь по зрительным рядам, скользил по пятому ряду.

Рядом сидела Светлана. Было заметно, что слушала она без особого интереса и внимания, вздрагивая каждый раз, когда на сцену выходил ведущий, чтобы объявить следующих исполнителей. Светлана была ослепительно красива: светлые локоны тщательно причесаны и уложены на хрупких плечах. Они вздрагивали вместе с девочкой при каждом движении головы. Платье… Да какая разница, что за платье было на Светлане. На нее хотелось просто смотреть не отрываясь.

– Ты, как там тебя, чего прилип? Дави на газ! – потребовал незнакомец крепкого телосложения.

Богдан заметил мать Вовчика и уже собрался уступить место у кулисы, как луч света осветил крайнее место тринадцатого ряда.

– Отец! – почти крикнул Богдан. Спохватился, зажал рот рукой и тихо повторил: – Отец.

Сомнений не было, это был тот же самый мужчина, что просил прощения у него в московской телестудии. Хотя еще более худой и более седой, чем без малого три месяца назад. И все же другой.

Белая рубашка, светлая улыбка, искорки в серых глазах. Может быть, от софитов светится это, вновь ставшее родным лицо? Может быть, но что-то точно поменялось в нем. Плечи будто приподнялись, расправилась спина. Рука! У отца появилась рука, которой он шутливо хвастался. В маленькую дырочку, к сожалению, ее было не разглядеть.

– Хорош. Дай другим позырить, – толкнул в спину крепыш.

Богдану пришлось отступить.

– Валяй. Тем более что следующий номер мой. Наш.

Ведущий концерта объявил:

– Попурри на темы русских народных песен. Исполняет секстет «Три струны» дома-интерната поселка Семёновка.

Неправильно объявил, проглотил три важных слова: «и советских композиторов». А ведь композитор «Тонкой рябинушки» – Борис Огневой – из этих самых мест, и песни его известны далеко за пределами области. И вся композиция с «Рябинушки» начинается. Нежно, душевно, будто легкий весенний ветерок играет с молодой листвой. Игорь Леонидович – ревностный сторонник народной классики, но «Рябинушку» сознательно в канву всей композиции ввел.

У Богдана соло на второй минуте – красивое, будто «соловейка любовную песню завел». Подпустил щелков, трелей, дробей – и был таков. А тут и «Калинка-малинка» поспела – сладкая, медовая, эх, не заканчиваться бы ей никогда.

Николай Евгеньевич несколько раз принимался хлопать сыну – приподнимет руки и уложит их на подлокотники. В зале ни шороха, ни шепота, ни скрипа: понимает публика красоту музыки. Слезы на глаза навернулись – Николай Евгеньевич платочек из кармана достал.

А на последнем басовом аккорде «Вечернего звона» аплодисменты ка-ак ухнут, и покатилось по рядам:

– Браво! Мо-лод-цы!

– Браво!

Николай Евгеньевич схватился за сердце, выронив платочек из механической руки, и повалился на соседа.

Музыканты, оглушенные шквалом аплодисментов, смотрели на своего руководителя с немым вопросом в глазах: «Что делать?» Игорь Леонидович повернулся к залу и низко поклонился. Вовчик вышел из-за своего «страуса» – тоже поклонился. Рахман встал, прижав к груди секунду.

Богдан сиял. Опомнился, бросил взгляд на крайнее место тринадцатого ряда – и ничего не понял. Толпа какая-то. Что за толпа? Зачем она там? Заметался, заволновался.

Хрустальная люстра над зрительным залом вспыхнула, и увидел Богдан, как Виктория Витальевна встала. Аплодирует. «Браво!» – кричит. Светлана размахивает букетом белых хризантем. Толпа с тринадцатого ряда к выходу направилась. Отец! Что-то с отцом?

Развернулся к выходу. В кулисах толпится народ – зачем он тут? Разойдись! Ничего же не видно!

Нескончаемый узкий коридорчик.

Комната отдыха.

Вестибюль.

Тяжелые шаги за спиной.

Голос…

Громкий:

– Стой!

Знакомый:

– Остановись!

Голос Дим Димыча:

– Стой! Богдан! Слышишь, стой!

Вертушка.

Парадное крыльцо.

Богдан увидел, как закрылись задние двери мобильной «Реанимации».

Машина рванула с места и пронзительно завыла.

– Оте-ец! – закричал Богдан.

Неведомая сила подняла Богдана с кресла, и, заваливаясь на бок, он рванул вслед уезжающему отцу…

– Отец! Папа! Папа!

Крупные хлопья снега сбивались в стаю, кружась и создавая плотную завесу. Тяжелое мокрое одеяло накрыло землю, выпавшую из рук музыканта балалайку,