Жизнь замечательных слов, или Беллетризованная этимологическая малая энциклопедия (БЭМЭ) - Николай Михайлович Голь

Когда у нас появилась промышленность? Кто-то скажет, при Петре I. Кто-то, что гораздо раньше. А кто-то и вовсе заявит, что точной даты назвать нельзя. На самом деле – можно.

Во всяком случае, до лета 1789 года промышленности в России не было. Заводы – были, фабрики – были, разные промыслы – тоже, многие промышляли чем могли, а о промышленности ни слуху ни духу. Всё славное царствование Екатерины II, прозванной Великой, царствование, отмеченное военными победами, важными законами, кровавыми бунтами и длившееся тридцать четыре года, промышленности не знало.

Начало промышленности было положено уже в царствование Павла I у одной из московских застав, откуда отправлялся в заграничное путешествие по Пруссии, Германии, Швейцарии, Франции, Англии Николай Михайлович Карамзин – молодой, но при этом достаточно известный литератор. Вёз он с собой небольшой саквояж, множество книг, а также паспорт со вписанными в него особыми приметами: «Рост выше среднего, лицо продолговатое, нос правильный, глаза небольшие, безбород, волосы зачёсаны с боков наверх».

Уезжал Карамзин не для того, чтобы весело покутить да прогулять наследственные деревни, да и не было их у него. Он ехал, чтобы узнать просвещённый мир, его жизнь и культуру, познакомиться с прославленными писателями и философами и познакомить их с российской литературой. А она – тяжеловесная, трудная в чтении, захолустная для Европы – мало была известна Западу.

Когда, рассказывая знаменитому немецкому поэту Карлу Филиппу Морицу об отечественной словесности, Николай Михайлович подивился его неосведомлённости, собеседник ответил:

– Может быть, придёт такое время, когда мы будем учиться русскому языку, но для этого вы должны написать что-нибудь превосходное.

Карамзин очень хотел, чтобы русскому языку учились. Под его пером рождалась новая литературная речь, в ней оживал разговорный язык и появлялись невиданные раньше слова. Много их было и в книге «Письма русского путешественника», состоящей из записей, сделанных Николаем Михайловичем во время вояжа. В письме, написанном из Франкфурта-на-Майне, среди прочего говорилось: «Здесь на всякой улице множество лавок, наполненных товарами. Везде знаки трудолюбия, изобилия, промышленности».

И дата: 30 июля 1789 года.

И более позднее примечание: «Это слово сделалось ныне обыкновенным. Автор употребил его впервые».

Август

Иван Сергеевич Тургенев с молодых лет вёл дневниковые записи. Кроме того, в его переписке с многочисленными друзьями подробно описаны планы, мысли, поступки. Так что его жизнь, судьбу замыслов и даже отдельных слов можно проследить буквально по дням. Давайте попробуем это сделать на примере романа «Отцы и дети».

«Я брал морские ванны в Венторе, маленьком городке на острове Уайте, – дело было в августе 1860 года». Именно тогда и там, а точнее – 18-го числа на юге Англии, начал Иван Сергеевич писать новое произведение. Работа шла медленно, как не раз признавался автор, «вяло». Виной тому были и внешние обстоятельства.

В сентябре Тургенев переехал в Париж. Но – «все мои помыслы, весь я в России».

В октябре, прочитав в «Современнике» нелестный отзыв Николая Гавриловича Чернышевского о своём предыдущем романе «Рудин», Тургенев разрывает всякие отношения с журналом, с которым сотрудничал много лет.

6 декабря узнаёт, что избран членом-корреспондентом Академии наук по отделению русского языка и словесности.

31 марта 1861 года присутствует вместе с декабристом князем Сергеем Григорьевичем Волконским на торжественном молебне по случаю обнародования долгожданного манифеста об упразднении крепостного права.

7 мая возвращается в Москву.

9-го появляется в своём имении Спасское.

Роман о русском обществе, мучительно ищущем истину в спорах между старым дворянством и разночинной молодёжью – выходцами из мелкопоместной или вовсе безземельной среды, – ещё не окончен. Ещё пытаются герои определить свои отношения с простым народом. И сам автор полон подобных раздумий, порождённых послереформенными проблемами: «Вы знаете сами, что за птица русский мужик, надеяться на него – безумие. Он даже на оброк не переходит, чтобы не лишить себя возможности прескверно справлять барщину…»

Ярем он барщины старинной

Оброком лёгким заменил, —

мы уже цитировали эти строки из «Евгения Онегина», –

И раб судьбу благословил…

Не благословил – настали иные времена.

9 июля вместе с Афанасием Афанасьевичем Фетом Тургенев отправляется на охоту: «Зашиб ногу и чуть не умер в Карачеве от желудочного припадка».

11 августа: «Мой труд окончен наконец. Написал я последнее блаженное слово».

Итак, без малого через год после начала работы все слова рукописи окончательно встали на свои места. И среди них – слово «нигилист», которому было суждено обозначить целую эпоху в жизни страны.

Впрочем, само слово существовало уже давно. Об этом и в романе говорится. Размышляя о студенте-медике Базарове, помещик Кирсанов замечает: «Нигилист – это от латинского nihil, ничего».

Разумеется, Николай Петрович, человек начитанный, мог встречать словцо не один раз. Однако обозначало оно самые разные понятия: и невежество, и крайний идеализм, и крайний материализм. Теперь же, родившись под тургеневским пером заново, слово, которое может справлять день рождения 11 августа, обрело определённость.

Написанный искренне и честно, роман, конечно, подвергся критике со всех сторон – и справа, и слева. Но в одном сходились все.

Критик Николай Николаевич Страхов: «Из всего, что есть в романе Тургенева, слово нигилизм имело самый огромный успех, оно было принято и противниками, и приверженцами того, что им обозначается».

Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин: «Какое, однако, слово Тургенев выдумал, всякая собака им пользуется».

А вот свидетельство самого автора: «Выпущенным мною словом “нигилист” воспользовались многие».

Интересно, что иностранные словари относят это слово к разряду исконно русских, а его появление в Европе связывают именно с романом Тургенева.

Так кто же он всё-таки такой, нигилист? Друг Базарова Аркадий Кирсанов объяснял так: «Это человек, который не склоняется ни перед какими авторитетами, который не принимает ни одного принципа на веру, каким бы уважением ни был окружён этот принцип».

Сентябрь

Жили в Праге два брата, Карел и Йозеф Чапеки. Карел был журналистом, Йозеф – художником. В пражских литературных и художественных кружках воспринимали их чуть ли не как двойников. Оба высокие, оба в одинаково сшитых, по-студенчески непритязательных костюмах светло-шоколадного цвета, котелках и галстуках; оба отличались здоровым румянцем, а тёмные волосы аккуратно зачёсывали набок. Впереди обоих ждала известность.

Однажды, стоя в переполненном трамвае, Карел был поражён тем, как безропотно люди переносят неудобства пути, толпясь внутри и на подножках. Они теснились, вспоминал позже Карел, «не как овцы, а как механизмы.