Джейн из Лантерн-Хилл - Люси Мод Монтгомери

от заката, а позже под луной качались рыбацкие лодки. Порой со стороны дюн подкрадывался призрачно-белый туман, холмы вокруг гавани превращались в наваждение, и даже уродливые постройки начинали казаться прелестными и загадочными.

– Ну, как жизнь? – совершенно серьезно спрашивал Тимоти – и с все той же серьезностью Джейн рассказывала ему о том, что жизнь к ней благосклонна. Тимоти подарил ей стеклянную коробочку, полную кораллов и ракушек из Западной и Восточной Индии. Он помог ей дотащить с берега плоские камни для садовых дорожек. Он научил ее пилить, забивать гвозди и плавать. Джейн проглотила половину Атлантического океана, пытаясь научиться плавать (по крайней мере, так она думала), но в конце концов научилась и побежала домой хвастаться отцу, мокрое, восторженное создание. Потом она смастерила гамак из бочарных клепок, молва о котором разошлась по Лантерн-Хилл.

– Этот ребенок ни перед чем не остановится, – заявила миссис Сноубим.

Тимоти помог повесить гамак между двумя елями: от папы толку в таких вещах было мало, пусть он и пообещал помочь, если она найдет ему рифму к слову «пальто».

Тимоти научил ее распознавать знаки на небе. Никогда прежде Джейн не чувствовала себя такой дружной с небом. Стоять на Лантерн-Хилл, когда перед тобой целиком раскинулись небеса, – чудесно. Джейн могла часами сидеть у еловых корней или в радостной золотистой лощинке среди дюн, любуясь небом и морем. Она узнала, что небо в барашках – признак хорошей погоды, а если облака перистые – будет ветрено. Алый рассвет предвещал дождь, как и темные ели на холме Маленького Дональда, когда они казались близкими и четкими. Джейн радостно встречала дождь в Лантерн-Хилл. Городской дождь она не любила, но здесь, у моря, другое дело. Ночами ей нравилось прислушиваться, как дождь шумит среди папоротников; нравились его звучание, запах, свежесть. Она любила выбегать под него и промокать до нитки. Ей нравились ливни, иногда проносившиеся над гаванью, туманные и пурпурные, в то время как погода в Лантерн-Хилл стояла ясная. Даже грозы ей нравились, если уносились к морю, за полосу тенистых дюн, и не подходили слишком близко. Но однажды ночью разразилась страшная гроза. Голубые мечи молний вонзались в темноту… гром гремел по всему Лантерн-Хилл. Джейн скорчилась под одеялом, сунув голову под подушку, когда вдруг почувствовала прикосновение папиной руки. Он поднял ее и прижал к себе, прогоняя возмущенных Питеров.

– Ты испугалась, Джейн?

– Не-е-ет, – храбро солгала Джейн. – Только… это неприлично.

Папа расхохотался.

– Какое точное слово. Такой гром – оскорбление любых приличий. Но он скоро закончится – уже заканчивается. «Столпы небес дрожат и ужасаются от грозы Его»[44]. Ты знаешь, откуда это, Джейн?

– Похоже на Библию, – прошептала Джейн, стоило ей перевести дыхание после удара, который, должно быть, расколол холм на две части. – Я не люблю Библию.

– Не любишь? Джейн, Джейн, так не пойдет. Если человеку не нравится Библия, то что-то неладное либо с ним, либо с тем, как он с ней познакомился. Нам придется над этим поработать. Библия – замечательная книга, моя Джейн. Полная превосходных историй и лучшей в мире поэзии. Удивительно человечной «человеческой натуры». Невероятной, бессмертной мудрости, истины, красоты и здравого смысла. Да-да, мы с тобой посмотрим. Думаю, самая страшная гроза уже позади… а завтра снова увидим, как перешептываются маленькие волны в солнечном свете. Увидим волшебные серебряные крылья на отмели, куда выбираются чайки. Я приступлю ко второй песне моего эпоса о Мафусаиле, а Джейн будет терзаться сладкой мукой: завтракать дома или в саду. Холмы запоют песнь[45]… еще немного Библии, Джейн. Ты ее полюбишь.

Может быть – хотя Джейн казалось, что для этого должно произойти чудо. В любом случае, она любила папу. Мама по-прежнему озаряла ее жизнь, подобно воспоминанию о вечерней звезде. Но папа был… папой!

Джейн провалилась в сон, и ей приснилось, что она не может найти лук и папины носки, нуждающиеся в штопке.

Глава 23

Чтобы Джейн полюбила Библию, чуда, как выяснилось, не потребовалось. Каждое воскресенье они с папой шли на берег и читали отрывки. Джейн нравились эти вечера. Они брали с собой ужин и ели, усаживаясь прямо на песке. Любовь к морю досталась ей по праву рождения, как его части. Ей нравились дюны, нравилась музыка ветров, насвистывающих среди серебристого одиночества песчаного берега… нравились далекие туманные гавани, усыпанные огнями домов, точно бриллиантами, мерцающими в ясные голубые ночи. И она любила папин голос, читающий Библию. С его голосом что угодно звучало бы красиво. Джейн пришло в голову, что, даже если бы у него не было ни одной хорошей черты, она любила бы его за голос. Джейн нравились ремарки, которые он отпускал по ходу чтения: они заставляли слова оживать. Она и подумать не могла, что в Библии есть нечто подобное. Впрочем, папа и не читал про крузи и опоны.

– «При общем ликовании утренних звезд»[46] – в этой строчке высшая радость творения, Джейн. Разве ты не слышишь бессмертную музыку сфер?» Стой, солнце, над Гаваоном, и луна, над долиною Аиалонскою!» – величайшее высокомерие, Джейн… не сравнится с самим Муссолини[47]. «И здесь предел надменным волнам твоим, – посмотри, как они перекатываются, Джейн, – доселе дойдешь и не перейдешь»[48]. – Величественный закон, которому они подчиняются, никогда не дает сбоя. «Нищеты и богатства не давай мне»[49] – молитва Агура, сына Иакея. Здравомыслящим он был человеком. Я не говорил тебе, что Библия полна здравого смысла? «Глупый весь гнев свой изливает»[50], – «Притчи» особенно строги к глупцам… и поделом. Глупость порождает любые беды, а не зло.

– «Куда ты пойдешь, туда и я пойду, и где ты жить будешь, там и я буду жить; народ твой будет моим народом, и твой Бог – моим Богом; и где ты умрешь, там и я умру и погребена буду; пусть то и то сделает мне Господь, и еще больше сделает; смерть одна разлучит меня с тобою»[51]. Высшая степень выражения чувств на всех известных мне языках… такие простые слова… Руфь говорит их Ноеминь. Всего пара слогов: автор этого стиха умел обвенчать слова, как никто другой. И умел с ними не перебарщивать. Джейн, лучшие и худшие вещи в мире можно уместить всего в три слова, а то и меньше: я люблю тебя… он ушел… он будет жить… она мертва… слишком поздно… и жизнь либо озаряется, либо разбивается вдребезги. «И замолкнут дщери пения»[52], – тебе не жаль