Джейн из Лантерн-Хилл - Люси Мод Монтгомери

их, Джейн? Глупеньких, легконогих дочерей музыки? Думаешь, они заслужили такое унижение? «Унесли Господа моего, и не знаю, где положили Его»[53] – плач предельной безысходности! «Расспросите о путях древних, где путь добрый, и идите по нему, и найдете покой душам вашим»[54]. Ах, Джейн, следы некоторых из нас далеко ушли от старых путей… мы не можем найти дорогу назад, как бы ни хотели этого. «Что холодная вода для истомленной жаждой души, то добрая весть из дальней страны»[55]. Ты когда-нибудь испытывала жажду, Джейн? Настоящую жажду… сгорая от лихорадки… думая о рае, как об источнике студеной воды? Я – да, и не раз. «Тысяча лет в глазах Твоих, как день вчерашний, что минул, как стража в ночи»[56]. Думай о бытии так, Джейн, когда переживаешь терзающие минуты. «И познаете истину, и истина сделает вас свободными»[57]. Самая страшная и великолепная в мире фраза, ведь мы боимся истины и боимся свободы – вот почему мы распяли Иисуса.

Джейн не все понимала, но откладывала на вырост. Всю жизнь она испытывала озарения, вспоминая что-то из сказанного отцом. Тем летом они читали не только Библию, но и поэзию. Он учил ее очарованию слов: папа произносил их так, словно пробовал на вкус.

– «В лучах луны»[58] – одна из бессмертных строчек в литературе, Джейн. Некоторые фразы полны неподдельного волшебства…

– Я знаю, – воскликнула Джейн. – «По пути в Мандалай»[59], я прочитала эту поэму в одной из книг мисс Колвин. Еще: «Эльфийского рога зов слышен едва»[60]. После таких строчек остается приятная боль.

– А ты кое-что смыслишь, Джейн. Но Джейн, почему… почему Шекспир оставил жене вторую по качеству кровать[61]?

– Может, она ей больше нравилась, – заметила практичная Джейн.

– «Устами младенца»… вот уж точно. Интересно, возникало ли это предположение у комментаторов, бьющихся над завещанием. Как думаешь, кем была смуглая леди?[62] Восхваляя женщину, поэт дарует ей бессмертие: Беатриче[63], Лаура[64], Лукаста[65], горянка Мэри[66]. О них говорят и спустя сотни лет после их смерти, поскольку они были любимы великими поэтами. Троя давно поросла травой, но мы помним Елену[67].

– Думаю, рот у нее был не слишком большой, – глубокомысленно заметила Джейн.

Папа сохранил серьезное выражение лица:

– И не слишком маленький. Ты можешь себе представить божественную Елену с крошечными губками?

– А у меня слишком большой рот? – с мольбой в голосе спросила Джейн. – Девочки в школе Святой Агаты говорят, что да.

– Не слишком. Хороший рот… того, кто отдает, а не забирает… искренний, дружелюбный… с четкими уголками. В нем нет слабости… ты не стала бы связываться с Парисом и устраивать всю эту дьявольскую неразбериху. Ты осталась бы верна своим клятвам – в душе и на бумаге, – даже в нашем перевернутом с ног на голову мире.

У Джейн появилось странное чувство, что папа думает о маме, а вовсе не о Елене Аргивской. Но его слова насчет рта ее утешили.

Не всегда папа читал ей классиков. Однажды он принес на берег тоненький сборник стихов Бернарда Фримана Троттера[68].

– Я знал его за границей… он был убит. Послушай его песнь о тополях, Джейн. Что ты хочешь увидеть, когда попадешь на небеса?

– Лантерн-Хилл, – без малейших раздумий отозвалась Джейн.

Папа рассмеялся. Как чудесно заставлять его смеяться… и так просто. Хотя в большинстве случаев она не понимала, над чем он смеется. Но она не возражала… однако порой размышляла, возражала ли мама.

Однажды вечером, когда папа устал ораторствовать, Джейн застенчиво спросила:

– Хочешь, я продекламирую тебе стих?

Она прочитала «Сына Матье». Джейн справилась без малейших усилий – из папы выходил отличный слушатель.

– Ты умница, Джейн. Это было здорово. Нужно будет дать тебе пару уроков и в этой области. Когда-то я и сам хорошо декламировал местную поэзию.

«Кто-то, кто ей не нравился, очень хорошо читал местную поэзию». – Джейн отлично помнила, кому принадлежали эти слова. Теперь она еще кое-что поняла.

Папа перевернулся так, чтобы видеть их дом в просвете между сумрачными дюнами.

– Я вижу свет в окнах Джимми Джонов… и у Сноубимов в Голодной бухте… а у нас темно. Пойдем домой и зажжем свет, Джейн. У нас осталось еще немного яблочного соуса после ужина?

И они отправились домой. Папа зажег керосиновую лампу и продолжил трудиться над эпосом о Мафусаиле… или над чем-то еще… а Джейн со свечой поднялась к себе. Ей больше нравились свечи, чем лампы. Они так изящно гасли: тоненькая струйка дыма, тлеющий фитиль, подмигивающий перед тем, как оставить вас в кромешной темноте.

Приобщив Джейн к Библии, папа принялся оживлять для нее географию с историей. Она рассказала ему о своих невзгодах. Но вскоре история перестала казаться ей беспорядочной грудой дат и имен в каком-то туманном холодном прошлом, а превратилась в усеянную рассказами колею времени, стоило папе поведать ей легенды о великолепии и гордости королей. Даже самая простенькая история, рассказанная папиным голосом и шумом прибоя, приобретала такой романтический и таинственный окрас, что Джейн казалось невозможным забыть ее. Фивы, Вавилон, Тир, Афины, Галилея[69] – места, где жили настоящие люди… знакомые люди. Раз уж они знакомы, все их касающееся вдруг стало интересным. География, которая еще недавно значила только карту мира, оказалась ничуть не менее захватывающей.

– Отправимся в Индию, – говорил папа… и они отправлялись, хотя Джейн всю дорогу пришивала пуговицы к папиным рубашкам. Мама Мин строго следила за пуговицами. Вскоре Джейн знала чудные дальние страны так же хорошо, как Лантерн-Хилл: по крайней мере, такое чувство возникало у нее после путешествий с папой.

– Однажды, Джейн, мы с тобой увидим их по-настоящему. Страны полуденного солнца… разве у тебя не захватывает дух? Далекий Катай[70], Дамаск, Самарканд… Япония во время цветения сакуры, Евфрат среди своих умерших империй… восходящая над Карнаком луна, долины лотосов в Кашмире, замки на берегах Рейна. И вилла в Апеннинах… «туманных Апеннинах». Я хотел бы, чтобы ты их увидела. А пока давай начертим карту потерянной Атлантиды.

– В следующем году у меня начнется французский, – вспомнила Джейн. – Думаю, мне понравится.

– Обязательно. Тебе вдруг откроется очарование языков. Думай о них как о дверях, ведущих к величественным дворцам. Тебе понравится латынь, пусть даже мертвая. Мертвые языки не кажутся тебе печальными, Джанет? Однажды они жили, цвели и блистали. Люди говорили нежности… гадости… мудрости и глупости. Интересно, кто последним произнес слова