Тайна пропавшей экспедиции - Евгений Всеволодович Рудашевский

– А что? Я попросил тебя помочь. А ты убежал, даже не попрощавшись. Да и толку от тебя в экспедиции? Только плетёшься… и ноешь.

– От меня тоже толку нет? – спросила нагнавшая их Марина.

Она с сочувствием положила руку на плечо Тюрину.

– При чём тут ты? – Сергей Николаевич закатил глаза.

– Действительно, при чём? Только мешаюсь и плетусь.

– Марин, перестань. Ты вон кашу варила. Брюки мне зашивала…

– Вот, значит, кто я. Кухарка и швея? Твоя личная обслуга?

– Оригинально, правда? – прошептал Тюрин.

– Ты знаешь, я не это имел в виду, – огрызнулся Сергей Николаевич.

– Тебя послушать, так в экспедиции все тебе только мешают…

– Я этого не говорил.

– …а ты и без нас обошёлся бы. Вот и шёл бы один. Со своим чудесным егерем в обнимку.

– Марин…

– Кошмар какой-то. – Марина остановилась.

Дрожа от негодования, она попыталась сказать что-то ещё, но расплакалась. Слёзы потекли по её щекам. Взгляд притупился. Марина стояла на месте и чуть покачивалась. Тюрин, не ожидавший такой реакции, заторопился вперёд. Сергей Николаевич задержался утешить жену.

– Ну перестань. Прости. Это от усталости. Просто мы все устали. Без коней идти сложно. Да и… Перестань.

– Думать надо, – прошептала Марина.

– Да, думать надо головным мозгом. А я дурак.

– Ты не дурак, – всхлипывая, отозвалась Марина. – Ты хороший. Но иногда говоришь не подумав.

Степная долина сменилась смешанным лесом. Первые километры идти по нему было приятно, но потом между деревьями появился подлесок. Теперь беглецов терзали колючие плети шиповника. Их тоненькие иголочки впивались в кожу, царапались даже через куртку и штаны. Грязное, потное, а теперь ещё ошпаренное шиповником тело начинало зудеть. Чесалось всё, даже голова. Артём долго сдерживался, знал, что будет только хуже, но в конце концов срывался, чесался и тут уж выскрёбывал себя до крови и жмурился от обманчивого скоротечного наслаждения.

– Вот. – На дневном привале мама сплюнула на ладонь зелёную кашицу.

– Что это?

– Тысячелистник. Смажь, где расчесал.

– Спасибо.

Артём без всякой брезгливости принялся смазывать ранки.

– Интересно, Нагибины идут по нашему следу? – вздохнула мама.

– Не знаю. Может, идут.

– Тебя это не пугает?

– А чего тут бояться?

– То есть как – чего? – Мама заподозрила, что Артём не совсем понимает опасность их положения.

– Помнишь, на дне рождения у бабушки пели одну частушку? «Эх, жить будем, гулять будем, а смерть придёт – помирать будем».

– Да, дедушке эта частушка нравилась…

– Так и тут. Когда придёт время, будем умирать, а сейчас об этом лучше забыть.

– А если смерть придёт уже сегодня?

– Вряд ли. Фёдор Кузьмич умный. Догадался, что мы идём по приметам, и не станет нам мешать. Может, Нагибины видят нас, стерегут с какой-нибудь скалы. Только они не нападут. Подождут, пока мы отыщем последнюю примету.

Мама посмотрела на видневшиеся вдали скалы, будто могла разглядеть там кого-то из преследователей.

– Фёдор Кузьмич понимает: если нападёт, рискует всего лишиться. Лучше выждать.

– А ты изменился.

– Скорее заново родился, – усмехнулся Артём.

– Это как?

– Тот, кем я был до экспедиции, умер. Ещё там, в Кырене, когда ночью подслушивал Джамбула. Ну или когда убили Ринчиму – умер вместе с ней. А теперь родился я, у которого с тем мальчиком мало общего.

– Я и не знала, что дедушка так сильно на тебя повлиял. Все эти разговоры…

– Ты многого не знала о том мальчике. – Слова Артёма прозвучали без укора. – Зато теперь можешь узнать меня´.

– Ну, знаешь, сколько бы вас тут, Артёмов Сергеевичей, ни развелось, сын у меня один. И ещё.

– Что?

– У той частушки было окончание. Помнишь?

– Нет.

– Мне конец больше нравится. Мама пела: «Эх, жить будем, гулять будем, а смерть придёт – помирать будем». А подруги ей хором отвечали: «А смерть пришла, меня не нашла – мы гулять ушли с милым до зари».

Пока беглецы отдыхали, Джамбул отлучился на охоту. Сказал, что выстрелит в последний раз, – осталось не так много сухих патронов, да и Нагибины могли ошиваться поблизости, не стоило лишний раз указывать им своё положение.

Родители и Тюрин лежали на траве. Папа обсуждал с профессором, сколько процентов они получат от золота, если сдадут его властям, сколько вообще может стоить сокровищница Дёмина и как её выносить из Саян. Мама дремала, и Артём решил прогуляться – надеялся где-нибудь поблизости встретить Солонго.

Через редкий ельник он вышел на заваленную выворотнями площадку. Почва здесь была неглубокой, и сильный ветер опрокидывал самые тяжёлые, прогонистые деревья. Чуть дальше начинался каменистый подъём. Артём не захотел к нему приближаться, зная, что в подобных местах встречаются змеи, и отправился назад, дугой возвращаясь к биваку.

В лесу кричали птицы. Попадались и такие, кто действительно пел. Серая варакушка с оранжевой грудкой и вздёрнутым хвостом громко выдавала своё «уа-та-та-таица» – пискливое, будто нацарапанное кончиком иглы. Вслед ей жёлтая лощёная иволга мягким голосом тянула «фи-ту-фи-виу» – тёплый, приятный звук, словно извлечённый из большой глиняной свистульки. Хуже всех пели сверчки – невзрачные птички с бледным клювом, серым брюшком и тёмными крыльями. Они кричали на два голоса: один напоминал дребезжание высоковольтных проводов, натужное, каким оно бывает в сильный туман, а другой напоминал шум офисного вентилятора, который начинается, если просунуть к лопастям карандаш.

Артём прислушивался к таёжному гомону с особенным интересом. Вчера мама сказала ему, что для животных звуки – как для людей мимика. Голосом животные выражают эмоции. Артём теперь пытался понять значение каждого из голосов, старался угадать, где иволга жалуется на строптивость гусениц, а где варакушка причитает об излишней переменчивости погоды.

Раздавшийся неподалёку выстрел отвлёк Артёма от птиц. Наверное, Джамбул нашёл добычу. Нужно было возвращаться.

На серых камнях небрежными мазками лежал шершавый оранжевый лишайник. Между валунами росла сухая трава, из которой высокими перископами поднимались колокольчики – бурые, словно обгоревшие тростинки оканчивались фиолетовым рупором. Чуть в стороне светлела прогалина, поросшая сизыми помпонами скабиозы, а на закрайках прогалины сидела Солонго.

Артём её сразу заприметил. Монголка и не пряталась. Артём задумал её напугать, отчего шёл крадучись. Мягкая земля бережно скрадывала его шаги. Приблизившись, остановился. Понял, что Солонго, обхватив ноги, прижав лицо к коленкам, плачет. Артём меньше всего ожидал увидеть такую картину, поэтому растерялся, почувствовал себя неловко. Не знал, утешить ли Солонго или постараться так же тихо уйти.

Она подняла голову, но посмотрела не на Артёма, а куда-то за его спину. Артём обернулся и увидел гиганта-монгола. Тот стоял метрах в десяти. С ружьём на плече. С топором на поясе. Артём отступил на шаг.

Джамбул застыл каменным изваянием, не шевелился. Только на