Тайна пропавшей экспедиции - Евгений Всеволодович Рудашевский

шее у него пульсировала большая, толщиной с палец вена. Артём повернул голову к Солонго, но она исчезла. Должно быть, убежала в лес. Когда Артём опять посмотрел на Джамбула, тот уже неторопливо шёл в сторону лагеря. Наклонившись, на ходу подобрал тушу кабарги – крепкой хваткой сдавил ей шею и поволок по траве.

Солонго так и не вернулась. Пришлось идти к родителям – по оставленному монголом кровавому следу. Артём старался не вспоминать слёзы Солонго. Понимал, что многого не знает о Джамбуле и его дочери. У них явно были свои тайны, которые, подозревал Артём, ещё могли сказаться на успехе экспедиции.

После обеда выдвинулись в путь.

Лес поредел. Среди елей встречались останцы – они торчали, будто рахитичные клыки огромных животных, источенные, окружённые рыхлой десной осыпи. Слева над лесом всё выше поднималась гора – не такая высокая, как горы на юге, но крепкая, покрытая желваками валунов. Тысячелетний великан, кожа которого растрескалась курумами 34, покрылась старческими пятнами лишайников.

Артём заметил, что Солонго положила к одному из останцов маленький короб из берёсты, который сама же только что сплела. Хотел тайком осмотреть его, но так и не решился. Приблизился к монголке. Не успел ни о чём спросить, она сама ответила:

– Тут живут злые духи. Очень старые и очень злые. Я оставила им подношение. Чтобы они забыли о вашем приходе. Чтобы никогда не вспоминали ваших лиц.

– Ваших? О себе ты не беспокоишься?

– Нет.

Артём подождал, надеясь, что монголка как-то объяснит свой ответ. Но она молчала.

– А что духи сделают? – спросил Артём.

– Отнимут вас у меня.

– Как?

– Если с тобой может случиться какая-то беда, они сделают так, чтобы эта беда случилась. И твоё назначение изменится.

– Понятно, – буркнул Артём, показывая, что на самом деле ничего не понял.

Как бы там ни было, здешний лес действительно показался Артёму болезненным, затаённым. Идти было несложно, но все молчали, чувствуя древнюю утомляющую тяжесть. Вдыхали её с воздухом, глотали с водой лесных ручейков. Хотелось скорее выбраться отсюда – куда угодно, хоть назад, на болотистую низменность.

Начался подъём, поначалу пологий, затем резкий. На крутых участках беглецы подтягивались от одной берёзы к другой, хватались за корни и кусты, на коленях карабкались по голым обсевкам. Взобравшись на несколько шагов, останавливались, отдыхали. Постепенно подъём сгладился, перелесок закончился, и березняк теперь встречался лишь редкими островками.

Из чёрной гальки торчали цветущие уродцы – горноколосники. Будто вытянутые бородавки со множеством волосков и наростов. Их зеленоватый, почти неразличимый стержень был покрыт розовыми волдырями бутончиков. Раскрываясь в пять лепестков, они показывали гниловатую сердцевину и слабенькие ресницы. Когда исчез последний горноколосник, начался горный луг разноцветья, и тягучее, томительное чувство отступило.

Все разом заговорили, стали что-то обсуждать, шутить. Ни Артём с родителями, ни Тюрин не смогли бы как-то объяснить испытанную тяжесть. Разве что профессор сказал бы что-то о магнитных полях и рудных залежах под землёй.

Долина сузилась. Её теснее обступили скальные щёки. Экспедиция пошла вдоль русла горной речушки – мелкой, но шумной, задорно плескавшейся на порогах. Заночевали на её берегу, а с утра продолжили путь.

Лощина углубилась, перешла в узкий извитый каньон. Беглецы понимали, что, застряв между прижимами 35, окажутся в тупике и вынужденно вернутся к луговой долине, чтобы оттуда штурмовать очередной перевал, не такой высокий, но весь заваленный курумами и уводящий в горные лабиринты гольцов. Артём чаще поглядывал на вершины скальных щёк. Наверху, у сáмого обрыва виднелись деревья. Там шумела тайга: качались кроны, цвели колокольчики и борщевик, гнулись тяжёлые от ягод ветки смородины, ветки дикой жимолости, в безлюдье пробегали животные. Здесь же, в расщелине, всё было мертвенным. На обрыве, зацепившись ветками за кусты и упёршись в каменные террасы, висели сушины, будто нарочно сброшенные сюда на погребение. Между камнями береговой полосы всё было усыпано снулым мусором таёжной жизни: кусками коры, пожухлым валежником, берёстой, комками дёрна.

Каньон до того стеснился, что тут не нашлось бы даже нормального места для бивака. Пахло древесной прелью, раскисшими грибами и старыми листьями. Солнце заглядывало сюда лишь в полуденные часы, так что в ущелье ничто не просыхало – медленно гнило. Только сама речка журчала весело, по-летнему радостно гомонила на порогах, обещала, что вскоре теснина закончится, выведет в прежнее раздолье. Речному грохоту было не подняться до таёжных просторов наверху, и он весь бился тут, на дне, от одной стены к другой, усиливал себя своим эхом.

Папа поглядывал на Джамбула. Наверное, ждал, что проводник в любой момент остановит экспедицию, предложит возвратиться по каньону в поисках другого пути, и готовился высказать ему своё возмущение тем, что монгол первым делом не послал в разведку собственную дочь, но скалы неожиданно расступились. Каньон расширился. Его стены помельчали, осели земляными насыпями, потом вовсе перешли в невысокие яры. К вечеру экспедиция оказалась в глухом хвойном лесу.

Прошли давно остывший курунг 36 и выбрались на галечное плато, чуть возвышавшееся над тайгой и позволявшее оглядеть стоявшие невдалеке сопки – совсем как те, что изобразил Дёмин.

Артём и Солонго приостановились возле назёма 37.

– Это чей?

– Лосиный, – промолвила монголка и пошла дальше в поисках ручья.

Нужно было для ужина зачерпнуть воду в берёстовые котелки.

Витиеватые полосы стланика делили плато на множество мелких, посыпанных галькой прогалин. Под ботинками хрустел сухой валежник. Здесь действительно жили сейчас отлучившиеся лоси. Кедровый лабиринт образовал множество отдельных комнат, залов, коридоров. Артём заглядывал в смежные закутки, где неизменно попадались лежанки и свалы назёма: чёрным лежал свежий, а выцветшим и коричневым – старый.

Никого из здешних жителей беглецы не увидели. Лишь бурундуки, выставляя полосатые спины, пробегали по осиновым колодам. И всё же Джамбул увёл всех обратно в лес, не желая сталкиваться с лосями, если те задумают вернуться ночью.

Костёр развели в глубокой яме, смастерили для него навес из лапника. Возле потайного огня греться было неудобно, но никто не спорил: все понимали, что безопасность важнее любых удобств.

Папа, лёжа на спине, закинув руки за голову, в тишине заговорил:

Я и думать забыл про холодную ночь.

До костей и до сердца прогрело.

Всё чужое умчалося прочь,

Будто искры в дыму, улетело.

Ярким светом в лесу пламенеет костёр,

И трещит в нём сухой можжевельник.

Точно пьяных гигантов столпившийся хор,

Раскрасневшись, шатается ельник.

Артём с удивлением посмотрел на папу. Наверное, дедушка был прав, когда говорил, что