Рассказчица - Люси Мод Монтгомери

– Как бы то ни было, а сон я записала, – кротко сказала она.

Только это, разумеется, и имело значение. Взрослые люди так странно глухи и слепы в отношении по-настоящему важных вещей в жизни. Ткань для новой одежды – ночной ли, дневной – запросто можно купить в любой лавке за мизерную сумму и пошить все руками. А вот если ускользнул сон, на какой рыночной площади мира можно раздобыть его вновь? Какая монета человеческой чеканки купит тебе утраченное прекрасное видение?

Глава 23. Такая штука, как сны, стоит мук

Как-то вечером, когда мы с книгами снов в руках направлялись в сад, Питер увлек меня и Дэна в сторонку, многозначительно шепнув, что ему нужен совет. Так что мы пошли в хвойную рощу, где девочки не увидели бы нас и не загорелись любопытством, и тут Питер изложил нам свою дилемму.

– Мне сегодня приснилось, что я в церкви, – рассказывал он. – По-моему, там было полно людей, и я прошел по проходу прямиком к вашей «коробке» и устроился там, беспечный, как корова на льду. А потом обнаружил, что на мне из одежды – ни ниточки, ни единой клятой ниточки. Ну и вот, – продолжил Питер еле слышно, – теперь я беспокоюсь – прилично ли рассказывать такой сон при девочках?

Я придерживался мнения, что это дело сомнительное, но Дэн клялся, что не видит тут ничего такого. Он бы, дескать, не задумываясь рассказал этот сон, как любой другой. Ничего, мол, плохого в нем нет.

– Но тебе-то они родня, – возразил Питер. – А мне нет, и в этом вся разница. И потом, они все такие приличные барышни, вроде как леди. Наверное, лучше не рисковать. Я почти уверен, что тетя Джейн вряд ли посчитала бы пристойным рассказывать такой сон. И мне не хочется оскорбить Фел… никого из них.

В общем, Питер не рассказал свой сон, а также и не записал. Вместо него, помнится, я прочел в его книге снов следующую запись от пятнадцатого сентября: Седня ночю я видил сон. это был ниочень преличный сон, паэтаму я нибуду его песать.

Девочки видели эту запись, но, заметим к их чести, никогда не пытались разузнать, что же такое Питер видил. Как верно подметил сам Питер, они были «леди» в лучшем и самом истинном смысле этого затасканного определения. В них было полно веселья, шаловливости и проказливости со всеми вытекающими отсюда последствиями – и всеми своенравными выходками юности. Но в их присутствии немыслимо было высказать грубую мысль или бросить вульгарное словцо. Если бы кто из нас, мальчиков, провинился в этом, бледное лицо Сесили вспыхнуло бы краской поруганной чистоты, золотая головка Фелисити вскинулась бы в праведном негодовании оскорбленной женственности, а восхитительные глаза Рассказчицы засверкали бы таким гневом и презрением, от которых сжалась бы и иссохла самая душа незадачливого преступника.

Как-то раз Дэн грязно выругался. Дядя Алек выпорол его за это – единственный раз, когда он вообще так наказывал кого-то из своих детей. Но Дэн преисполнился раскаяния и сожалений не поэтому, а из-за Сесили, которая проплакала всю ночь. На следующий день он поклялся сестре, что больше никогда не будет так ругаться, и крепко держал свое слово.

В один момент Рассказчица и Питер стремительно рванули вперед в вопросе сновидений. Их сны неожиданно стали такими остросюжетными, жуткими и живописными, что всем остальным с трудом верилось, будто те двое не приукрашивают свои истории. Однако Рассказчица – человек чести, а Питер еще в раннем детстве был направлен тетей Джейн на стезю правдивости и, судя по всему, никогда с нее не сходил. Они торжественно поклялись, что описывают в точности то, что им снится, и мы были вынуждены поверить. Но нас не покидало чувство, будто здесь что-то нечисто. Питер и Рассказчица определенно делили какой-то секрет, и он оставался секретом целых две недели. Выведать тайну у Рассказчицы нечего было и думать. Уж что-что, а секреты хранить она умела, а кроме того, все две недели она была не в духе и то и дело непривычно раздражалась, так что мы сочли разумным не дергать ее лишний раз. Нездоровилось ей – так сказала тетя Оливия тете Джанет.

– Понятия не имею, что с этим ребенком, – говорила первая в тревоге. – Две последние недели она сама на себя не похожа. Жалуется на головную боль, аппетита нет, и цвета она ужасного. Если ей не получшает, придется вести к доктору.

– Начни вот с чего: дай ей добрую порцию мексиканского чая, – посоветовала тетя Джанет. – Я со своим семейством сэкономила кучу денег на счетах от доктора благодаря мексиканскому чаю.

Применили щедрую дозу мексиканского чая, однако это не привело к улучшению состояния Рассказчицы, которая, впрочем, продолжала видеть сны такого рода, что вскоре ее книга превратилась в настоящую литературную диковинку.

– Если в ближайшее время не разнюхать, почему у Питера и Рассказчицы такие сны, то всем остальным можно вообще бросать свои книги, – с досадой высказался Феликс.

И в конце концов мы таки разнюхали. Фелисити выудила секрет из Питера с помощью коварных уловок в духе Далилы, каковые со времен Самсона привели к краху столь многих злополучных мужей. Сперва она пригрозила, что больше никогда не будет с ним разговаривать, если он не раскроет ей тайну, а затем пообещала, что, если расскажет, она позволит ему идти рядом с собой в воскресную школу и обратно и даже нести ее книги. Питер не смог выстоять под этим двойным ударом. Он сдался и поведал секрет.

Я ожидал, что Рассказчица погрузит его в пучину презрения и негодования. Но она восприняла новость совершенно хладнокровно.

– Я знала, что Фелисити вытянет это из него рано или поздно, – сказала она. – По-моему, он молодец, что продержался так долго.

Как выяснилось, Питер и Рассказчица заманивали дикие сновидения к своим подушкам весьма простым способом – ели сытную, медленно перевариваемую еду прямо перед тем, как идти в постель. Тетя Оливия, разумеется, не имела об этом ни малейшего представления. Она позволяла им на ночь только простой здоровый перекус, но Рассказчица в течение дня тайком утаскивала наверх из кладовой всякие лакомства, оставляя половину в комнате Питера, а половину – у себя. Результатом и являлись те самые видения, что приводили нас в отчаяние.

– Вчера вечером я съела кусок мясного пирога, – выкладывала она, – и кучу маринованных огурчиков, да еще два пирожных с виноградным желе. Но, кажется, не рассчитала, потому