Лоскутный мешочек тетушки Джо - Луиза Мэй Олкотт

нравятся мне из них не больше шести. Не выношу „Спящую Венеру“ Джорджоне и висящую над ней обнаженную деваху Тициана! А бюсты знаменитых древних римлян меня просто до хохота довели. Все эти Юлии, Фаустины и Агриппины. Ужасные лица. И волосы словно губка. Теперь понимаю, откуда произошли современные прически.

Философы и подобные им очень интересны. Цицерон похож на Уэнделла Филлипса[40]. Я едва удержалась от аплодисментов и восклицания: „Приветствую вас, великий мой современник и соотечественник!“

Нанесла оскорбление Аманде, заявив, что колокольня Джотто напоминает инкрустированную шкатулку для рукоделия. Куда больше меня впечатлил красавец-кедр.

Больше всего мне пришлось по душе увиденное в старинном монастыре Сан-Марко. Там было много картин Фра Анджелико. Я их люблю. Это художник с благочестивым сердцем, пусть даже у его святых по шесть суставов на каждом пальце и немыслимые носы. Особенно дорого мне „Провидение“, где монахи сидят за пустым столом, а ангелы спешат наделить их хлебом.

Анджелико пишет тот рай, который наиболее соответствует моему представлению. Ни Бога, сурового и карающего, ни дурацкого вида мадонн. Одни лишь счастливые души, беззаботно резвящиеся, как дети, поющие или с благочестивым усердием дующие в свирели.

Реликвии Савонаролы. Камера, где он был заключен, его бюст, четки, власяница и кусок полена из костра, на котором его сожгли. Мне более интересны предметы, напоминающие о человеке, который действительно существовал, трудился и страдал, чем мириады ангелов, богов и богинь.

Приятные поездки. Видели художников. Окна дома Гвиди[41]. И кукольный домик с именем куклы на двери, который изваял скульптор, создавший многие известные статуи. Этот кукольный домик мне кажется лучшей его работой. Особенно мило выглядело бы это место на фоне небольшого землетрясения с легкой снежной бурей.

Посетили могилу Паркера[42]. Мне стало жаль, что похоронен он на старом, неприглядном, забитом захоронениями кладбище. Впрочем, так ли уж это важно? Главный ему памятник – тысячи душ, которые воспламенял он своим благородством.

Маленькая коричневая птичка прыгала среди виноградных лоз, росших возле его надгробия, выклевывая семена из засохших ягод, а затем уселась на камень, прощебетала, словно благодарственную молитву вознесла за пищу, и улетела. Я оказалась очень утешена такой краткой, но выразительной проповедью».

– Не хочу ранить твоих чувств, дорогая, но, если это Рим, признаюсь, мне он кажется очень скверным местом, – брюзжала Лавиния, пока они, прибыв в Вечный город, пробирались сквозь хаос и грязь большого недостроенного вокзала.

– Человек здравомыслящий не станет судить, хорошо или дурно место, если прибыл туда дождливым вечером, да к тому же устал, голоден и, уж извини, дорогуша, сильно, как ты сейчас, рассержен, – отрезала Аманда, когда они уже ехали в экипаже к Пьяцца-ди-Спанья – площади Испании.

– О, что за божественный фонтан! А этот дворец! Он прекрасен. И статуя потрясающая! По-моему, монах в темноте прошел! Уверена, мне здесь понравится, несмотря ни на что! – стискивая руки, захлебываясь от бури эмоций и не отрывая взгляд от окна экипажа, восклицала Матильда. – О Рома! Рома! Вечный город открывается мне во всем своем величии!

Восторг ее был бы стократ сильнее, откройся ей это величие при ярком солнечном свете. А так она сильно сетовала, что первое свидание с Римом случилось унылым, темным и дождливым вечером. Совершенно вопреки канонам.

Наутро Лавинию спозаранку разбудили радостные вопли сестры-художницы. Кутаясь в халат, неприбранная и растрепанная, Матильда стояла возле окна, то и дело издавая бессвязные восклицания:

– Девушки на ступенях Испанской лестницы напоминают натурщиц. Вон там – Палаццо-ди-Пропаганда-Фиде, знаменитая школа иезуитов[43]. Вот бы увидеть ее маленьких учеников в мантиях и забавных шапочках. А вот эта грандиозная колонна воздвигнута во славу Непорочного зачатия. Она прекрасна, но каменные апостолы[44] у ее основания выглядят утомленными, словно устали поддерживать монумент. Какие милые древние здания! Силы небесные! Из траттории вышел официант с завтраком на голове. Одежды не разглядеть. Где жилеты из овчины, красные юбки и белые платки на головах? Девушка-цветочница прелестна. Ой, прямо на наше окно уставился офицер! Как же я раньше-то не заметила!

Белокурая головка мигом исчезла из окна, лишив офицера удовольствия горделиво демонстрировать прелестнице в синем халате высокие сапоги, серый плащ на алой подкладке, позвякивающую при малейшем движении шпагу и берет, который был ему очень к лицу.

– Ливи! Здесь просто потрясающе! Поднимайся немедленно, и идем на улицу. Там тучи сгущаются, а я хочу хоть что-то увидеть, пока дождь не пошел. Иначе сойду с ума, – завертелась вокруг старшей сестры Матильда с необычайной даже для этой егозы энергией.

– Придется тебе привыкать к дождю, если ты намерена задержаться здесь хоть на неделю, – изрекла с мрачным видом Ворон-Лавиния.

И накаркала. Два месяца кряду лило почти не переставая. Время от времени дожди перемежались снегопадами, грозами, ураганами, налетающей с севера студеной трамонтаной и несущим дыхание африканских пустынь знойным сирокко, равно как и прочими милыми сюрпризами итальянской зимы. А чтобы американские путешественницы не посчитали себя обделенными, словно бы в их честь двадцать восьмого декабря было устроено бодрящее наводнение.

Главное, утро как славно-то начиналось. Сладкое пробуждение после глубокого сна. В апартаментах тепло. В очаге потрескивают шишки и оливковые дрова, большая кошка, по имени Джокерелла, громко мурлыкает на ковре, кофейник испускает ароматный пар, гордо высясь над хлебом, маслом, вареными яйцами и фруктами. Три путешественницы в домашних туфлях и халатах, красном, синем и ярко-желтом, вальяжно расположились за столом. Кресла удобны. И тут Агриппина, служанка, пулей влетает в комнату и прямо с порога их (путешественниц, а не кресла) ошарашивает сообщением, что Тибр вышел из берегов, город уже затоплен и все его население вот-вот потопнет.

Девицы бросились к окну проверить, не залило ли ступени, отрезав им путь к отступлению, но, к собственной радости, не обнаружили никакой воды, кроме той, что замерзла на дне фонтана, над чашей которого склонялся их любимец Тритон. На кончике его носа висела сосулька.

– Я должна пойти туда. Бедняки наверняка пострадали сильнее всего. Может, в наших силах им как-то помочь? – И Лавиния, совершенно забыв о своем ревматизме, с такой скоростью натянула меховые ботинки, словно именно от нее зависела участь города.

Остальные последовали ее примеру. Вскоре все трое, оставив завтрак на разграбление Джокерелле, уже неслись туда, где не на шутку разошелся отец Тибр. Действия его определенно были преступны. Нижняя часть города утопала в воде. По множеству больших улиц люди передвигались уже на лодках, словно в Венеции.

Виа-дель-Корсо, главная торговая улица, напоминала стремительную глубоководную реку. Владельцы магазинов с отчаянным видом орудовали веслами, пытаясь спасти свое имущество.

– Наши платья, наши прекрасные платья! Где они теперь? – горестно возопили Аманда и Мат, глядя на огромный