Лоскутный мешочек тетушки Джо - Луиза Мэй Олкотт

Кое-как нахлобучив шляпы, американки вылетели из дому, спеша к Квириналу, где огромная толпа с нетерпением ожидала выхода короля.

Чиновники страшно суетились. Великолепные господа в парадных мундирах сновали туда-сюда. Росло количество дорогих экипажей. В них прибывали сильные мира сего, зевавшие, невыспавшиеся, но готовые приветствовать преданно своего суверена. Генерал делла Мармора, худой, энергичный, а сейчас еще явно взволнованный до предела, был вездесущ, опасаясь каких-нибудь беспорядков. Палаццо Дорио и Колонна восторгали простонародье. Люди приветствовали всех подряд, от главнокомандующего до какого-нибудь величественного ливрейного лакея, который нес хозяину завтрак, благосклонно принимая знаки внимания толпы.

Битый час американки мокли на холме под проливным дождем, после чего удалились. Насквозь промокшие парадные шляпки послужили, на их взгляд, достойной данью почтения его величеству от граждан свободной Америки. Дома, правда, они еще вывесили за окно прекрасное итальянское знамя, которое втайне от квартирной хозяйки (убежденной папистки) изготовила и хранила Пина, а также два небольших американских флажка, чьи звезды и полосы вызывали изрядную озадаченность у ослов и мальчишек, резвившихся на Пьяцца Барберини.

Но Аманду и Мат все-таки заразил всеобщий ажиотаж. Пока Лавиния тешилась общением с кошкой возле пламени очага, они поддались соблазну устроить еще одну охоту на королевских особ и, наняв экипаж, преследовали его величество, пока не настигли у Капитолийской площади.

Им удалось прекрасно его разглядеть, когда он спускался по длинной лестнице почти без охраны, чем подвергал жизнь немалому риску. Толпа приветствовала его взмахами носовых платков, от обилия которых улицы стали казаться белыми.

Аманда и Матильда, усевшись рядышком с кучером, от всей души и во все горло кричали «ура». Увиденное вполне стоило тех усилий, которые были ими потрачены на погоню. Король вел себя, вне всяких сомнений, мужественно. Доверие, оказанное городу, где у него имелось много врагов, равно как добрые побуждения, с которыми он приехал, подкупали людей, окружая его чуть ли не ореолом святости.

Второй раз девицы увидали его на квиринальском балконе, куда он вышел, уступая настойчивым призывам толпы: «Короля! Короля!»

Римские бархатные портьеры раздвинулись, и его величество Виктор Эммануил Второй поклонился своим подданным, которые, по выражению Аманды, «на головах стояли от радости».

Предстал он перед ними в гражданской одежде. Плотный смуглый мужчина с военной выправкой, не столь безобразный, каким изображен на портретах, но и далеко не Аполлон.

Ярый противник роскоши, он запретил готовить себе богатые покои, выбрав простую комнату: «Всю пышность приберегите для моего сына, а мне и тут хорошо».

Он отправился в гетто и прочие пострадавшие от наводнения районы Рима и, поразившись размаху бедствия, велел отцам города деньги, предназначенные для устройства пышного приема королю, раздать наиболее обездоленным горожанам.

Визит его продлился лишь день. Ночью он уехал во Флоренцию. Толпы стеклись к вокзалу его проводить. Дамы с огромнейшими букетами прибыли в экипажах. Солдаты стояли на платформе. Как и множество бедняков, чьи сердца королевское сочувствие завоевало настолько, что они боготворили своего монарха.

Три американки тоже прониклись симпатией к Виктору Эммануилу и были готовы, когда он снова торжественно въедет в Рим, украсить балкон и кричать с него «ура» этому честному человеку. Потому что таким его и считали. И не было, по их мнению, награды выше для короля.

А в ожидании этого события (происшедшего на самом деле уже после их отъезда) три леди предавались всем развлечениям, которые мог предложить Вечный город. Мерзли, бродя по бесчисленным галереям, где с риском свернуть себе шею усердно крутили головами, разглядывая фрески, и подвергали нешуточным испытаниям зрительные нервы, когда пытались различить, что изображено на старых полотнах, помимо конечностей цвета красного дерева, тускло поблескивающих лиц или смутных очертаний святых среди вихря бледно-розовых ангелов. Углублялись в катакомбы, выходя оттуда в налетах плесени. Устраивали пикники у гробницы Цецилии Метеллы. Развлекались мимолетными и ни к чему не обязывающими знакомствами во Дворце цезарей. Коченели при лунном свете в Колизее. И ходили рисовать в термы Каракаллы. Последнее развлечение завершалось обычно тем, что леди и джентльмены рисовали друг друга и, довольные приобщением к древнеримскому искусству, направлялись по домам.

Ходили еще три путешественницы на костюмированные вечера, где скульпторы и художники представали в образах героев собственных скульптурных и живописных произведений. Это напоминало средневековые действа, настолько очаровательные, что оставалось лишь сожалеть, почему весь остальной мир не устраивает подобного.

Одно за другим следовали светские чаепития с титулованными особами, которых в Риме хоть пруд пруди, и несравненно более интересные встречи с теми, кто громким именем был обязан не родословной, а плодовитому перу, талантливой кисти или резцу.

Путешественницы наносили визиты во дворцы, чьи первые этажи были отданы под конюшни, вторые – под апартаменты богатых иностранцев. На третьих жили художники, на чердаках – принцы. Довелось американкам увидеть однажды даже лисью охоту, где множество всадников в красных рединготах верхом на породистых лошадях демонстрировали скверную выездку и не затравили ни единой лисы.

Иногда наши леди для разнообразия устраивали в собственной небольшой гостиной игровые вечеринки в духе Маленьких Афин. Разыгрывали шарады, пантомиму «Картошки», изображали, избрав местом действия один из семи холмов Вечного города, восковые фигуры из передвижного паноптикума незабвенной диккенсовской миссис Джарли[45].

В честь путешественниц был устроен настоящий завтрак янки. Рыбные тефтели, маисовые лепешки и тосты, перед обжариванием вымоченные в молоке. Особенную пикантность трапезе придавала изысканно-роскошная обстановка столовой: бледно-зеленые стены с нарисованными на них камышами и тростником, стулья в форме ракушек и зеркало, обрамленное кораллами. Несколько необычно было поглощать нехитрые яства в знаменитом дворце, где этажом ниже висел портрет злосчастной Беатриче Ченчи[46] кисти Гвидо Ренни, а в комнате по соседству красовались прославленные скульптуры. Причем угощения подавали к столу три очаровательных юноши. И началось все с Тициана, а продолжилось финиками с берегов Нила и скетчами в египетском духе, что побудило всю компанию высказаться за скорейший отъезд в страну «коркендилов» и пирамид.

Так день за днем развлекались три путешественницы, пока подобные радости им не приелись, и пустились они тогда в дальнейший путь, по Кампанье, и были счастливы.

С грустью приходится признать, что особенно радовалась Лавиния, чей своевольный разум, увы, быстро пресытился светской жизнью, античными древностями и живописными шедеврами. Древний Рим прекрасно бы ей подошел, думала она, но современный?.. Только не этот хаос, сотканный из легкомыслия и фанатизма, нищеты и великолепия, грязи и чертовщины, мертвого величия и живого невежества. Хаос, заключенный в величественную гробницу, чей скверный дух отравляет душу и тело.

Единственным для нее утешением