Лоскутный мешочек тетушки Джо - Луиза Мэй Олкотт

а белокурая ее красота и впрямь привлекала в Риме, где жили супруги, многих. Завершился их брачный союз трагически. Вспыльчивый итальянец затеял ссору с натурщицей, которая ему позировала. Та, видимо, тоже отличалась горячим нравом. На его беду, под руку ей попался нож, ударом которого она сразила несчастного насмерть, оставив мадам А. вдовой.

Высокая блондинка с профилем Марии-Антуанетты, она носила белые одеяния с фиолетовыми лентами и очень много старинных украшений.

Дом ее в Лионе разграбили. Она громогласно о нем сокрушалась, проклиная неистово пруссаков и кипя от ярости.

Пока она хранила молчание и оставалась неподвижной, красота ее поражала своим совершенством, но голос и манеры, увы, сводили очарование на нет. О небо! Что эта женщина вытворяла! Ковыряла в своих жемчужных зубах шпилькой для волос. Грубыми тычками подгоняла дорогих чад к отведенным им местам за столом. Голосом базарной торговки орала на них, если они хоть в малейшей степени ее раздражали, а порой вела себя и похлеще.

Впрочем, совершенная неотесанность сочеталась у нее с добротой, любовью к семье, которой она себя посвятила, и мужеством, позволявшим ей стойко переносить невзгоды. За подобные качества многое можно было извинить. Дети ее, внешне малопривлекательные, отличались к тому же неряшливостью, и одевали их престранно. Девочка носила грязные шелковые платья, а волосы подвязывала бечевкой. Мальчик появлялся в костюме из желтой бязи в черную крапинку, который делал его похожим на забрызганную чернилами канарейку. Парадный его костюм, сшитый из белого сукна, тут и там украшали красные ленты, к костюму шли в дополнение высокие красные ботинки.

Еще более странное впечатление производила на трех американок мамаша вдовы. Бо́льшую часть времени пожилая эта особа неуклюже ковыляла вверх-вниз по лестнице, из-за чего оранжевые ее чулки постоянно оказывались у всех на виду.

Если она не ходила по лестнице, то дремала в гостиной или ела с таким аппетитом, что даже облизывала пальцы, на каждом из которых красовалось по старинному кольцу.

Лавинии не давал покоя головной убор престарелой мадам, без которого та не появлялась на людях. Что это, шляпа, капор или часть ее естества, врожденный нарост? Последнее представлялось Лавинии наиболее вероятным, и ее не особенно удивил бы вид мирно спящей дамы в ореоле из пышных астр.

Еще одна компания весьма забавляла наших путешественниц. Американка, ее болезненного вида дочь и развязный русский, с которым последняя была помолвлена. Девица, вероятно, могла бы сойти за хорошенькую, если бы не ее жеманство и сентиментальность. Жених каждое утро преподносил невесте большой букет цветов. Целыми днями он таскался следом за ней повсюду, как преданный пес, испепеляя свирепыми взглядами каждую особь мужского пола, которая обращала хоть беглое внимание на томную деву в белом муслине с распущенными волосами, «обрызганными жемчугом», по выражению одной романтичной леди.

Брачные устремления русского, в чьем труднопроизносимом имени почти не содержалось гласных, были, определенно, тверды. Вялая родительница невесты радовалась, но наблюдателям беспристрастным сделка казалась сомнительной. Молодого человека явно интересовали лишь деньги невесты. Этого не скрывали ни приобретенный во Франции лоск, ни ежеутренние букеты. Каждая черта недоброго, пресыщенного маленького лица, вся фигура буквально кричали: «Тиран!» Девушку увозил он к себе на родину, руководствуясь холодным расчетом, и все жалели ее. Жизнь в Санкт-Петербурге, по-видимому, не обещала ей ничего, кроме унылой и беспросветной кабалы.

В гущу избранного общества вдруг ворвался стремительно соотечественник трех путешественниц – живой, общительный и веселый молодой человек, только что возвратившийся из Алжира с грузом реликвий, впечатлений и историй, затмевавших «Книгу тысячи и одной ночи». С ним для трех девушек начались веселые дни.

Вновь прибывший, прозванный троицей Пери, перепел им все оперы, которые слушал в Париже, перетанцевал все балеты, увиденные в Берлине, рассказал об опасностях жизни среди мавров и поведал множество сплетен и слухов со всех четырех концов света, а с каждым из постояльцев и постоялиц беседовал на их родном языке.

Славным товарищем был этот Пери. Он самым естественным образом влился в компанию трех девиц, и с ним любое занятие оказывалось донельзя веселым. И поедание винограда, и долгие прогулки по городу, и выслушивание рассказов о его приключениях.

Доктор медицины, он совершенствовал свое профессиональное мастерство, странствуя по свету с гитарой, наподобие средневекового трубадура.

Простукивание и прослушивание легких марокканской принцессы, укрытой чадрой, было самым обыденным из положений, в которые доводилось ему попадать. Лавиния очень многое почерпнула из его историй, а позже использовала в своих романах. Поражали и раритеты, которые он демонстрировал. Запонки из осколков мрамора с руин Карфагена, купленные в Толедо бриллиантовые полумесяцы и серьги такого почтенного возраста и великолепия, что у Аманды, поклонницы старины, просто дух захватывало. Пери привез с собой фотографии константинопольских красавиц, мавританские монеты и курительные трубки, фрагменты изысканнейшей индийской вышивки. Но пожалуй, ценнее всех этих предметов были красочные его рассказы о том, где и как ему удалось отыскать их. Восточные базары, руины, дворцы и многое прочее живописал он столь ярко, что слушатели внимали ему не менее завороженно, чем в детстве при чтении волшебных сказок.

Вот только он до обидного скоро вновь собрал свой рюкзак и, пообещав каждой из новых американских приятельниц нос или ухо каменного святого из разбитого войной собора, поторопился из пансиона в Страсбург.

Три путешественницы посокрушались из-за его отъезда, но вскоре начали строить дальнейшие планы.

Революционные волнения в Италии к тому времени кончилась миром. Путешествию туда больше ничто не мешало. И после короткого обсуждения девицы избрали зимним местом жительства Рим. Отбытие их сопровождалось самым горестным прощанием. Им предрекали разные ужасы, должно быть надеясь, что они, вняв увещеваниям, задержатся в пансионе подольше. Но американские леди были неколебимы и, полные отваги, устремились на грохочущем дилижансе в Бриг.

Прекрасное дневное путешествие по долине Роны завершилось кратким ночным отдыхом в этом городке, затаившемся у подножия гор.

Наутро их разбудили в страшную рань, еще до рассвета. Торопливый завтрак в каменной столовой гостиницы – и они, зябко поеживаясь, спотыкаясь на неровной и узкой темной улице, двинулись к площади, где должны были сесть в дилижанс. Там уже расхаживало несколько человек с фонарями. Свет их танцевал по площади. Два огромных дилижанса смутно виднелись неподалеку. Лошади с цоканьем перебирали на месте копытами. Люди кричали. Путники торопились занять места в дилижансах. Контора была ярко освещена. Кто требовал у кассира скорее продать билеты, кто, уже получив их, подремывал в уголке, одним глазом зорко следя за прибытием дилижансов, чтобы не пропустить нужный.

– Разве это не романтично? – прощебетала Матильда, уже совершенно бодрая и охваченная предотъездным волнением.

– Ужасная холодина. Не понимаю, каким образом мы сможем отсюда уехать,