Истукан - Евгений Всеволодович Рудашевский

Барангайцы теперь изредка выходили наружу. Духота смягчилась, и Лада с облегчением провалилась в сон. Просыпаясь, слышала голоса. Миша торопился привести в порядок лагерь. Рита навещала маму, приносила ей новости и живо рассказывала о постигших Барангай разрушениях. Лада слушала её, но мгновенно забывала услышанное. Изредка сама догадывалась, что повторяет одни и те же вопросы, выспрашивает об одних и тех же переменах, однако ничего не могла с собой поделать. Рита ничем не выдавала недовольства – повторяла, должно быть, много раз произнесённые слова.

После того как Рита принесла просушенную на костре одежду и переодела маму, а следом постелила ей несколько выловленных и также просушенных циновок, Лада почувствовала, что силы возвращаются. Сознание окрепло раньше тела, и мысли метались взбудораженные – их удавалось усмирить только смутными воспоминаниями об Иркутске. Лада теперь часто донимала Риту до смешного неловкими разговорами о еде. Говорила о краффинах с апельсиновой цедрой и вяленой клюквой, об александровских сырках, вспоминала, до чего волшебный запах поднимался из вскрытой пачки «Шармель» – запах детства, праздника и кондитерской фабрики. Лада согласилась бы просто открыть одну такую пачку и вдохнуть аромат покрытого тёмным шоколадом яблочного зефира, даже не обязательно его пробовать. Следом Лада наставляла Риту, как правильно готовить черёмуховый торт: использовать сметанный крем, посыпа́ть его грецким орехом и горьким шоколадом, а к черёмуховой муке непременно примешивать муку пшеничную. Подобные разговоры прекратились, когда Рита принесла в хижину прожаренные ломти свежевыловленного тунца. Лада испугалась рвения, с которым проглотила их, а следом почувствовала, как напряглись и разболелись щёки от непривычно широкой улыбки.

– Хватит валяться! – скомандовала она сама себе, но из хижины вышла лишь утром следующего дня.

Солнце проглядывало чернеющим оком, и долина Святого Томаса кисла в горячих испарениях. Густой туман держался круглые сутки, поднимаясь в верховья реки и опускаясь к Тихой бухте, иногда заволакивал долину целиком, и тогда приходилось блуждать по ней в полуденных сумерках под контрапункт нестихающей мороси. Если дождь прекращался, его эхом продолжали падать капли с кустов и деревьев. Вышедшая из берегов Светлая река затопила бо́льшую часть лугов и зарослей гого, однако оставила нетронутыми возвышенности под Южным Домашним отрогом, где теперь и собирались барангайцы. Там же были возведены временные шалаши для строителей.

Лада, изгнав из тела долгую хворь, занялась кухонными делами, колдуя над скудными запасами провианта. Бананов в лагере не осталось. Многие ворчали из-за отступничества Тёрнера и его людей, лишивших барангайцев доступа к Банановой роще. О дальних вылазках речь пока не шла в любом случае. Лишь однажды Миша отпустил проворного Багвиса на Обзорное плато – не сразу заметил, что в грозовые дни отсутствовал Майкл, опасался за него и надеялся, что несчастный лунатик укрылся от тайфуна в горной обители. Багвис подтвердил Мишину догадку. Лунатик, истощавший и побледневший, засел на нижней террасе: питался подгнившими подношениями истукану и с неистовством безумца работал над порученной ему летописью. Возвращаться в лагерь он отказался, и Лада заподозрила, что лунатик окончательно осядет там, станет первым хранителем святилища.

Рита уговорила Ладу прогуляться по берегу Тихой бухты, обещая ей исключительное зрелище. Лагуна действительно впечатляла. За рыболовной грядой стихия продолжала дышать всей грудью. Ветры схлёстывались, соперничали в непрекращавшейся схватке. Разогнав первые волны, неожиданно отступали – позволяли им столкнуться с волнами, пущенными наперерез, затем возвращались и подхватывали взметнувшуюся морскую пену ввысь, и в месте столкновения волн поднимался и тут же оседал заострённый водный вулкан.

Ещё дальше, к югу от Барьерных островов, бурлили вихревые воронки; накрытые очередным шквалом, они расплёскивали излишки напущенной на них воды, затем возобновляли степенность неукротимого вращения. Рита, заворожённая, наблюдала за представлением, призванным выказать всю мощь прежде дремавшего моря, однако Лада её чувств не разделила. Уют затаённой долины Святого Томаса манил вернуться к обыденным делам и не тратить время на праздное созерцание стихии.

Оставив Риту, Лада поторопилась к временным шалашам. Знала, что тревоги присмиреют, стоит ей взяться за привычную готовку, или отправиться на сбор семян гого, или помочь Мэри Джой плести новые циновки. Она всегда так поступала. Не хватало лишь перебродившего кокосового сока, который Лада изредка выпивала перед сном и который хранила в разорённом ливнями тайнике. После крушения «Амок Лайта» она почувствовала, как слетела резьба, прежде удерживавшая её эмоции. Любое переживание, допущенное до сознания, пусть самое ничтожное, грозило перевернуть его и ввергнуть в хаос. Должно быть, с Майклом случилось нечто подобное. Лада не хотела идти по его стопам. Запретила себе смотреть на жизнь с высоты воспитанных в ней представлений о «здоровой норме», ограничилась сиюминутными бытовыми затруднениями и радостями. Перестала называть гибель парома кошмаром. Не оглядывалась. Заранее смирилась с грядущим, каким бы пугающим оно ни показалось раньше, в Большом мире. Лада научилась терпеть. Тринадцать лет назад, после удачной Гонконгской ярмарки, по настоянию Миши ушла с кафедры иностранного языка и запретила себе завидовать сокурснице, ставшей доцентом в родном Лингвистическом университете. Приняла болезни дочери, прерванную вторую беременность, переезд в Первомайский, оформленные на неё кредиты и последовавшие звонки коллекторов…

Когда отступники ещё не покинули лагерь, Диана интересовалась Мишей, спрашивала, как проходила его жизнь в Иркутске. Лада отвечала с охотой, но прежде насущные детали приходилось выуживать из омута неприветливо-топких и мертвенно-холодных воспоминаний, словно рыскать по полкам кладовой – в прошлом каждый день заглядывала в неё за консервами, заготовками или спичками, а тут не могла в ней сориентироваться. Единственная лампочка перегорела, полки поменялись местами и покрылись махровой пылью, выдавая неожиданную глубину своего забвения. Что Лада в действительности знала о муже, прожившем с ней двадцать три года, и о чём могла рассказать Диане? О том, как Миша родился в Ангарске, в четыре годика переехал в Иркутск, когда его отец, Аркадий Савельевич, начал преподавать в нархозе, а потом и сам по настоятельному указанию отца поступил именно в нархоз? О том, как поругался с отцом, отчислился из института, отслужил под Читой и уже самостоятельно поступил в Технический университет? О том, как Аркадий Савельевич в начале девяностых устроился в городскую администрацию: работал в отделе внешнеэкономических и зарубежных связей, пропускал через свои руки множество интересных дел и ухватился за одно из них, обещавшее благосостояние его вконец разругавшейся семье?

Тогда из Германии в Россию шла гуманитарная помощь. Вместе с крупами, ветчиной и прочей мелочью немцы заодно передали устаревшее оптическое оборудование – Мишин отец перехватил небольшую партию и открыл первую современную оптику в Иркутске, считавшуюся