Истукан - Евгений Всеволодович Рудашевский

«Амок Лайта», затопило. Возле кокосовой рощи там разрослось настоящее озерцо, питаемое возобновившейся с дождями рекой. Почти не тронутой осталась лишь возвышенная северная оконечность пляжа, где покоился капитан Алистер, и филиппинцы устраивали паломничество к его могиле – ходили поклониться ей чуть ли не чаще, чем к кенотафу с градштоком в карстовой пещере и к каменным статуэткам на кладбище памяти. В число паломников вступили даже хромой Йонас и старик Баньяга. При жизни капитан был отзывчивым и добрым. Вот и пса приютил на пароме, что вообще-то возбранялось судовладельцем. Почему бы и после смерти ему не позаботиться о пассажирах и своей команде? Ведь Махалинг Бато, сильнейший из духов острова, мог не заметить мелких тревог, вызванных обычной сменой сезонов. Так говорил старик Баньяга, и его слова подхватывали другие.

Озеро Маюми теперь называли Священным, Палаванскую рощу – Священной. Тала, сестра Маурисио, как-то обмолвилась, что хорошо бы раздобыть мощи Махалинг Бато, точнее, древнего вождя, в честь которого истукан был воздвигнут. Такие мощи, перенесённые в лагерь, защитили бы от тайфуна и наводнения. В ответ на издёвки Тёрнера филиппинка признала, что речь не о физической защите: достаточно и того, что барангайцам будет спокойнее под умозрительной защитой вождя. Где искать останки, никто не знал, и всё сошлось к тому, что Майкл взялся ваять новые статуэтки – метровых идолов, с точностью повторявших образ Махалинг Бато. Двух оконченных идолов филиппинцы признали защитными. Окунули их в воды Священного озера, окропили кокосовой водой и поставили сторожить: одного – на скальной площадке, где раньше любил сидеть Дима, второго – на возвышенности у рыболовной гряды Йонаса. В дни разгулявшихся гроз островитяне навещали их, просили о заступничестве. Последующих идолов планировали разместить в Манговом саду, в Призрачной долине и на Ветреном мысе.

У Майкла вообще прибавилось работы. Барангайцы по-прежнему обходили лунатика стороной, как и Кларису с Адрианом, однако не скрывали трепета перед его болезненной одержимостью. Самоедов, видя, с каким рвением тот берётся ковырять туфовые глыбы, и опасаясь за его здоровье, соблазнил Майкла более безопасным развлечением. Лунатик занялся стеной рыхлого песчаника на нижней террасе пещеры: шлифовал её и вырезывал на ней узоры. По задумке Самоедова, Майклу предстояло украсить пещеру летописью – от кораблекрушения до построенных в последние дни бамбуковых хижин. Дима как-то завлёк Клэр посмотреть на углублённый рельеф появившихся рисунков. Орудуя обычным каменным рубилом – единственного ножа Самоедов ему не доверил, – лунатик умудрялся вести линии с такой лёгкостью, будто повторял старые узоры и не вырезывал их, а вычищал от накопившейся грязи. Рисунки получались диковинные, пугающие своей замысловатостью. Они отдалённо напоминали рентгеновские изображения на спине истукана. Клэр не угадывала в них ни единого законченного образа. Самоедов и сам видел, что летопись выходит дурной, однако перечить лунатику не хотел. Довольствовался тем, что он занят делом и не мешает остальным.

Клэр настораживали суеверия и суета вокруг Махалинг Бато. Она с опаской поглядывала на довольных паломников, возвращавшихся из бухты Спасения, на идола, желтевшего под древовидными папоротниками. Не меньше Клэр пугало и то, каким соблазнительным порой казалось увлечение филиппинцев. Она ловила себя на мысли, что и сама не прочь раствориться в их простодушном рвении – доверить свой покой молчаливому гиганту, позволить ему разом поглотить её тревогу об утраченном доме, об оставшихся в Ла-Сен-сюр-Мер друзьях, о загадках дела Альтенберга, о затянувшемся из-за дождей спасении. Клэр завидовала Маюми, Диане, Тале, Кэй и другим находившим покой в тени Махалинг Бато, однако не могла и представить, что вдруг преклонит перед ним колени или займёт очередь к кенотафу – задабривать погибших пассажиров «Амок Лайта» и в слезах оправдываться перед ними за свои проступки, будто отвечая на их незаданный вопрос: «Зачем ты выжила, если поступаешь скверно?! Почему тебе, а не мне, сохранили жизнь, если ты не можешь ею пристойно распорядиться?!»

Клэр понимала, что почитание Махалинг Бато – обычная игра, вроде церемонии с золотым франком, который отец на счастье замуровал в стену бюро, или его привычки первые линии чертежа непременно проводить задорно напевая: «О мой корабль, ты самый красивый из кораблей. Ты ведёшь меня по волнам навстречу волшебному краю. Ты самый красивый из кораблей». Едва ли кто-то искренне отдавался увлечению истуканом. Филиппинцы не были предельно серьёзны в подношениях, к тому же не отрекались от верований, привнесённых из Большого мира, – с удивительной ловкостью возрождали их искажённые, но сохранившие суть элементы и символы. Сто́ит появиться на горизонте спасательному катеру, и никто из барангайцев не посмотрит на истукана. Они посмеются над суевериями, которые притворно отстаивали, а в интервью какой-нибудь филиппинской газете заявят, что туфовый великан стал лишь ниточкой, связывавшей их с миром людей, ничего более. И всё же Клэр было не по себе. Порой ей чудилось, что Махалинг Бато напитывается обращёнными к нему словами и обретает подлинное могущество. Не стоило давать ему имя. И вообще не стоило забираться в его обитель. Для глупенькой Малайи, для Майкла и для Кларисы каменный истукан без обиняков и притворства стал чем-то бо́льшим, чем дозволено быть обычной уродливой статуе.

От беспокойства, связанного с истуканом, Клэр спасали Дима и Лоран. Оба умудрялись высмеять окружившее Махалинг Бато внимание, убеждали Клэр не судить островитян строго за их безвредную забаву. Дима предлагал создать тайный орден пресвятого катера береговой охраны – обвешаться сплетёнными из травы якорными цепями, миниатюрными спасательными кругами и заочно поклоняться катеру: верить в его пришествие на остров и надеяться на обещанное им спасение.

– Самое смешное, – серьёзно заметила Клэр, – подобные ордены приживаются в Большом мире. Но под другими именами. Люди ждут, что кто-то приплывёт избавить их, дикарей, от рутины. Ждут, что под чужими парусами объявятся умудрённые спасители и научат их другой, настоящей жизни.

– Как показывает история, под чужими парусами умудрять дикарей приплывают конкистадоры, – ответил Дима.

Лоран назвал Диму еретиком и потребовал немедленно предать его анафеме. С криком «Бато всё видит!» начал забрасывать Диму липкими косточками лангсата, едва не развязав первую на острове религиозную войну. Правда, в тот же день отвёл друзей на кладбище памяти и продемонстрировал им свою горку. Заказывать Майклу поминальные статуэтки Лоран поленился, но камни притащил внушительные. Заявил, что каждый из них призван напоминать ему об одной из бывших девушек. Судя по количеству камней, в число своих бывших Лоран записал всех знакомых и не очень девушек, которых ему довелось хотя бы приветственно поцеловать в щёку. Поход в Палаванскую рощу окончился смехом и гневным возмущением разобиженного Лорана. На него даже прикрикнул хромой