Истукан - Евгений Всеволодович Рудашевский

внятно. Последние месяцы Майкл будто пребывал в толще безумия, в отчаянии кричал, и слова поднимались на поверхность воздушными пузырями с заключёнными в них отголосками осознанности, а теперь вдруг сам вынырнул наружу и перед следующим погружением взялся поведать барангайцам, что же он узрел там, на дне навеянных истуканом снов.

Голод и лишения в дни ненастья помогли Майклу переродиться. Внешне он казался обычным тридцатилетним парнем, пересказывавшим нечто настолько увлекательное, что слушатели боялись помешать ему неловким звуком, но достаточно было вдуматься в его слова, и становилось очевидно: безумие Майкла не отступило, а лишь окрепло, обретя новую, вменяемую личину. Он тонкими пальцами указывал на узоры, выхваченные слабыми огнями светильников, и толковал их, признавая, что на стене восстановил не жизнь уцелевших пассажиров «Амок Лайта», как его просил Миша, а историю самого́ острова, какой она ему открылась.

Летопись начиналась возле кенотафа, то есть с западной стороны нижней террасы, и шла против часовой стрелки, кратко прерываясь лишь на сквозное отверстие входной штольни, но и там протягиваясь тонкой лентой резной фрамуги.

– Вначале был На́иукулу́с, – произнёс Майкл, положив ладонь на пустой, нарочно ничем не заполненный участок шлифованной стены. – В руке он держал дерево пустоты, и дерево давало ему тень. Он был один, и смотреть ему было не на что.

– Дерево? – недоверчиво спросил Лоран. – Не вижу.

– Это лишь метафора, – посетовал Майкл с непривычной для него рассудительностью. – Узнаваемая и доступная. Она поможет мне описать то, что я увидел. Более уместным образом была бы тишина. Но тишина приведёт к молчанию, а я должен говорить, хоть и понимаю, что даже сорок лет речей не поведают больше мимолётного взгляда.

– Ясно… – Лоран с усмешкой посмотрел на Клэр, однако встречной улыбки не дождался.

– Наше восприятие ограниченно, – продолжал сетовать Майкл. – Мы не способны выглянуть за пределы чувственного познания. Всё новое мы измеряем и объясняем силой метафор. Они скрывают бедность человеческого языка, ничтожного даже по сравнению с числом доступных нам явлений, что уж говорить о явлениях, выходящих за рамки нашего опыта. Мы захотим объяснить слепому, что такое солнце. Скажем ему, что солнце шарообразное, как яблоко, которое он держит в руках. Скажем, что от него исходит жар, как от раскалённой печки, возле которой он греется зимними вечерами. Скажем, что оно далекое, как все не пройденные им мили пути, и огромное, как скала, к подножью которой он приложил руку. И слепой нас поймёт. Но как мы опишем солнце существу, не обладающему телом и не знающему ни тепла, ни прикосновений? Оно окружено другими, недоступными нам метафорами, и они в свою очередь ограничивают его познание, как наши метафоры ограничивают наше. Как объяснить дождевому червю, что такое любовь и сострадание, зависть и одиночество? Как объяснить воде жажду, а огню холод?

Лада с сомнением повернулась к мужу. Стоило ли позволять Майклу пугать барангайцев своим осмысленным бредом? Тёрнер на месте Миши давно прервал бы лунатика, заставил бы того умолкнуть. Но Миша терпел. А с ним терпели остальные.

– Если бы Наиукулус был грозовой тучей, я бы сказал, что в нём блеснула зарница. Если бы Наиукулус был мыслящим существом, я бы сказал, что в нём зародилась и тут же угасла мысль, и в промежуток между её зарождением и угасанием уложился весь познаваемый нами мир. Нас не сотворили. Нас помыслили. Наша вселенная – сонм всех окружающих нас галактик – не творение, а только мимолётная мысль о возможном творении. Или излучина мысли. Или её тень.

Лада обратила внимание, что всякий раз, как Майкл произносит чудаковатое имя Наиукулус, Дмитрий вздрагивает. Или ей показалось? Собственно, и другие барангайцы проявляли нервозность, озадаченные преображением Майкла не меньше, чем сложностью его слов. Лада не поддалась их настрою, представила себя слушателем в туристической группе, вывезенной на древнее капище, а Майкла – экскурсоводом, с привычным для экскурсоводов апломбом повествующим о сотворении мира. Следом появятся новые боги, сцены их олимпийских битв, а под конец будет обед в деревенском ресторанчике под звуки национальных инструментов и рынок с поделками местных мастеров.

– Наиукулус – не имя бога или творца, не название породившей нас пустоты. – Майкл будто услышал рассуждения Лады и взялся рассеять возникшее недопонимание. – Это не имя вообще. Это лишь звукоподражание, попытка доступными нам слогами передать звук, с которым блеснула зарница предполагаемой грозовой тучи, с которым пронеслась мысль предполагаемого мыслящего существа. Точнее, реликтовое эхо этого звука, пронизывающее наш мир. Наиукулус – единственная доступная нам сторона пустоты, – Майкл настойчиво похлопал ладонью по стене. – Чтобы вырваться из тишины молчания, я должен солгать и назвать Наиукулусом всю первичную пустоту целиком, назвать его существование одиночеством, а существование нашего мира – вспышкой мироздания. Ведь мне нужно от чего-то оттолкнуться. Но помните: дав пустоте имя, мы сделали её доступной нашему пониманию и вместе с тем бесконечно отдалились от возможности её понять.

Майкл, задумавшись, прервался. В тишине было слышно, как шелестят вершины фикусов на кромке Врат, как редкие капли срываются с воздушных корней и летят в воды Священного озера. Их падение наполняло пещеру звонким эхом и отчётливо произносило: «Наиукулус. Наиукулус».

– Как я сказал, рождение известного нам мира – акт краткой мысли, – продолжил Майкл. – Наиукулус придумал спрятаться от своего одиночества в самом себе и в этот миг породил пространство, материю и движение материи, названное нами временем. Наша вселенная заперта в единой вспышке создания и крушения. Она всегда будет зарождаться и всегда будет умирать. Нам, разумным существам, остаётся лишь тянуться к создателю, частицей которого мы являемся, постигать создателя через другие его творения, а таких творений было много, гораздо больше, чем мы можем представить, и каждое из них наслаивалось на другое. Ничто не предопределено, но всё уже свершилось. Мы свободны, но наша свобода заключается в том, чтобы постичь изначальную завершённость нашего бытия.

Майкл нервничал, бросал подобные парадоксы, веря, что они точнее выразят его чувства. Силился подобрать наиболее ёмкие метафоры – иногда собирал их по десятку на одну мысль или один факт, но всё равно оставался недоволен. От бессилия всхлипывал, но продолжал говорить.

– Вспышка нашего мироздания разделилась на три эона. – Майкл указал на дальнейшие участки стены с записанными или только задуманными страницами летописи. – За Эоном пустоты, когда Наиукулус пребывал в первичной пустоте, последовал Эон творения, когда Наиукулус стал богом-странником, богом-мытарем и отправился скитаться по сотворённому пространству, порождая неисчислимое количество миров. Мы с вами живём в Эоне творения. Точнее, в его последнюю эру. Следом наступит Эон забвения. Наиукулус смирится с тем, что