Истукан - Евгений Всеволодович Рудашевский

По словам Михаила Аркадьевича, продолжавшего жестикулировать и расхваливать ловкость ныряльщиков, дальнейший подъём затянулся на пять дней. Едва баннер коснулся поверхности воды, его тяга ослабла, и филиппинцы побоялись упустить добычу – сорвавшись, она упала бы в стороне от рифа, на большей глубине, а значит, осталась бы вне досягаемости. Пришлось возиться с ротанговыми креплениями, плести сеть под ящиком и лишь затем вытаскивать его на гребень рифа, а следом волочить через всю бухту Спасения до пляжа. Дополнительный день потребовался, чтобы вскрыть крепкий замок и управиться с залипшими застёжками.

– Почему ты не сказал нам раньше? – Старик Баньяга озвучил вопрос, волновавший барангайцев едва ли не больше, чем содержимое ящика, которое Михаил Аркадьевич удерживал в тайне.

– Я не знал, что именно найду. Никто не знал, – напомнил Самоедов. – Там могло быть оружие. Пистолеты, ножи, динамит, что угодно. Представьте, что оно попало бы в руки Тёрнера и его людей! Представьте, каким могло быть наше расставание с отступниками, если бы они оказались вооружены! Думаете, они согласились бы уйти так мирно? И Габриэль с Багвисом сегодня обошлись бы синяками? Я не знал, кому доверять, поэтому молчал. Теперь же в нашем лагере остались те, кому я готов доверить жизнь. Значит, пришло время сказать правду.

За обеденным столом прошёл гул возмущения. Барангайцы в целом приняли довод Самоедова, однако каждый в отдельности остался недоволен тем, что лично его не посвятили в тайну.

– Люди считали, что ящик забрал Мануэль, – сказал старик Баньяга. – И жили в страхе. А ты не помешал слухам.

Барангайцы смолкли и вновь уставились на Самоедова.

– Я решил, что так лучше для всех. Версия с отливным течением выглядела не самой правдоподобной, и… я добился главного: разговоры о ящике стихли.

– И в нём действительно оружие?

После ухода Тёрнера рыбарь, пожалуй, единственный изредка перечил Михаилу Аркадьевичу и осмеливался задавать ему неприятные вопросы. Габриэль поддерживал Самоедова и нечасто находил повод с ним поспорить. Старик Баньяга превратился в ходока, доносящего до вождя тревоги вверенных его заботе барангайцев, однако сейчас даже он не убедил Михаила Аркадьевича отказаться от излишней театральности.

– Завтра утром мы с Багвисом и Габриэлем отведём вас к нашему тайнику. Вы всё увидите сами. И поймёте, что у нас появилось преимущество. А пока отправляйтесь спать.

Из обеденной хижины барангайцы выходили под шум громких разговоров – предвкушали завтрашний день и торопились разойтись по спальным местам.

Невероятно, но к концу сезона дождей Самоедову удалось возвести на новом месте улучшенный лагерь. Дима и сам втянулся в работы, наполнявшие его радостью от созерцания воплощённых задумок. Стоило озвучить их, схематично расчертить на бамбуковых дощечках, и они обретали плоть жилых хижин, бамбуковой канализации, смотровых площадок на Домашних отрогах и полноценного каменного садка в Тихой бухте, построенного Михаилом Аркадьевичем на случай, если рыба вновь покинет лагуну и оставит барангайцев без привычного рыбного промысла. Дима с воодушевлением брался за роль строителя, ремесленника, исследователя и собирателя. Успел побывать и поваром, когда старик Баньяга учил его вялить макрель: счищал чешую, освобождал рыбу от костей, а затем соскабливал излишки филе, чтобы вяление не затягивалось и не осложнялось. Посмеиваясь над собственной кропотливостью, Дима делал продольные надрезы, старался не повредить кожу макрели, выворачивал подготовленную рыбину наизнанку и вывешивал для просушки на тонких прутиках. Наблюдал, как на морском ветре и тропическом солнце поверхность филе схватывается желтоватой корочкой, защищавшей от насекомых ещё не провяленные слои.

Дима помогал Ладе Филипповне солить тунца: укладывал его в миниатюрные бамбуковые бочонки, заливал соком волосатого винограда и кокосовыми сливками, затем закупоривал бочонки крышками, вырезанными из пандановой древесины, и относил в подземный «хладник» – туда же на хранение отправлялись и другие припасы.

Но сколько бы Дима ни прислушивался к советам старика Баньяги и сколько бы ни наблюдал, как орудует острогой Маурисио, сам рыбачить не мог. Не хватало выдержки, меткости, к тому же больная нога не позволяла долго таиться на гряде Йонаса в ожидании добычи. Дима ограничился тем, что проверял верши и загонял новую рыбу в садок, который пока не удалось отладить сполна: волны опрокидывали закреплённые валуны, а непоседливая макрель выскальзывала в неприметные щели.

Хромота не помешала Диме карабкаться на пальмы Сахарного леса, спускаться в глиняный карьер, открытый Габриэлем на юго-западе от Северной стены и державшийся в секрете от людей Тёрнера. Появление сносной глины позволило барангайцам заняться гончарными работами и слепить первые горшки. Они получились угловатыми и ломкими – пока не заменили диабазовую посуду, однако успешно пошли на выжигание извести из морских раковин. Кэй и Тала иногда звали Диму, и они втроём прокаливали раковины в костре, пока те не становились белоснежными и хрупкими, затем крошили их в глиняный горшок и заливали пресной водой – смотрели, как осколки раковин дымятся и разваливаются, в конечном счёте превращаясь в жиденькую пасту. Получившаяся извёстка шла на побелку хладника, выдолбленного в земле и заложенного глиняными кирпичами.

Самоедов не довольствовался отлаженным бытом и задумал немало долгосрочных преобразований в лагере. Они пугали и восхищали своим размахом. Помимо прочего, Михаил Аркадьевич мечтал обустроить на склонах Южного Домашнего отрога настоящие террасы, вроде тех, что оставили перуанские инки или филиппинские ифугао. Даром что ифугао потратили почти две тысячи лет на их возведение. Предстояло выкорчёвывать камни и деревья, заносить плодородную низинную землю, не говоря уже о необходимости обжечь тысячи глиняных кирпичей и заготовить сотни литров раствора для их крепления, который барангайцы наловчились делать, смешивая извёстку с коралловым песком. Работа долгая и невероятно сложная. Дима не верил, что Самоедов за неё возьмётся, однако Михаил Аркадьевич слишком уж часто рассуждал о том, как было бы хорошо вырастить под боком, на террасах, собственные сады манго, бананов, тарамбуло и прочих плодоносящих растений.

– Мы должны готовиться к худшему, – с сожалением говорил Самоедов, и Дима признавал его правоту.

Если террасы оставались фантазией, то за обустройство жилых комнат внутри карстовой пещеры Михаил Аркадьевич взялся без долгих размышлений. Барангайцам предстояло выбить три или четыре углубления в податливом песчанике верхних террас, достаточно просторных, чтобы без тесноты принять всех островитян. Как и в случае с первыми шалашами, Самоедов предусмотрел возможность приютить отступников, а переселение в обитель Махалинг Бато предсказывал в единственном случае: если новые ненастья окажутся ещё более свирепыми и не пощадят укрытия в долинах.

Барангайцы назвали потрепавший их тайфун Сираин, что в переводе с тагальского означало «разрушать». Скверно давать тайфуну имя. Будто барангайцы собрались жить на острове долгие годы и