Истукан - Евгений Всеволодович Рудашевский

сыплется песок, прогорает свеча или капает вода. Сейчас секунда измеряется по переходам атома цезия из одного энергетического состояния в другое. День мы отмеряем движением звёзд. Свою жизнь – естественным изменением тела. Когда событий много, время летит…

– …а когда томишься в бездействии, тянется, – подхватила Клэр.

– Время относительно и неуловимо, а движение материи – безотносительно и вполне измеримо. А Наиукулус… пока галактика развивается, он растворяет себя в природе. Или любуется эволюцией. Или… смотрит на всё в перемотке. Ну или улетает чудить в другой галактике. Их много, дел невпроворот.

– Что-то я запуталась. Как он может чудить в разных галактиках, если они относятся к разным эпохам?

– А вот так! – рассмеялся Дима. – Майкл сказал, что для Наиукулуса в каком-то смысле всё происходит одновременно. И вообще вспышка нашего мироздания была подобна… собственно, вспышке.

– Которая нам показалась бы триллионами триллионов лет? Бедняга… Каково ему в своём одиночестве, если оно длится ещё дольше?

– Вот он и забавляется. Я бы тоже, наверное, развлекал себя всякими спектаклями. В общем, галактики Наиукулус не создаёт по порядку. Разделение вспышки на эоны, эры и эпохи только упрощает наше восприятие. Получается, он одновременно правит во всех мирах. Уже давно закончил править. И будет править всегда.

– Ясно… – выдохнула Клэр.

– Каждая эпоха заканчивается пробуждением Наиукулуса. Он вспоминает, что всё вокруг сотворено им из его же собственной плоти, и начинает новую эпоху, вновь погружает себя в сон. Когда же он просыпается окончательно, завершается эра.

– Почему он не может постоянно засыпать и просто чередовать эпохи?

– Если я правильно понял Майкла и его летопись, с каждым новым пробуждением Наиукулусу тяжелее обманывать себя. Миры одной эры созданы по схожим законам, и они начинают приедаться – всё меняется, но остаётся узнаваемым. В итоге приходится начинать полностью новую эру.

– И наша эпоха последняя в Современной эре? – с шутливым недоверием спросила Клэр.

– Если верить Майклу, – кивнул Дима.

– То есть мир вот-вот рухнет?

– Нет. Земное воплощение Наиукулуса живёт среди нас. Умирает и рождается вновь. Отдалённо вспоминает правду о созданных им мирах, но умирает раньше, чем его воспоминания окрепнут. И пройдут сотни тысяч поколений, прежде чем его знание прорвётся наружу. Вот тогда мир рухнет. Или не рухнет. Майкл не говорил, что происходит с мирами, которые Наиукулус покинул.

– Но если бы кто-то из нас… Например, ты! Если бы ты оказался земным воплощением Наиукулуса…

Дима приосанился и вздёрнул подбородок.

– Подожди, я серьёзно! Если бы ты оказался Наиукулусом и услышал слова Майкла, то сразу бы проснулся?

– Вряд ли, – Дима опять склонился над начерченной схемой эонов. – Одно дело услышать, другое – поверить. И нужно понять, что речь о тебе. И… это ведь только слова. Они лишь дают представление об одиночестве Наиукулуса. Настоящее пробуждение, думаю, приходит изнутри. Он должен сам всё вспомнить. Прозреть. Обрести просветление. Называй как хочешь.

– Господи, как сложно. – Клэр опустилась на колени и провела ладонью над Эоном творения. – А главное… Зачем забивать этим голову?

– Даже если это правда?

– Тем более если это правда! Жуткая, холодная правда. Вот сколько эпох вмещается в одну нашу Современную эру?

– Много.

– Миллиарды?

– Может быть.

– Вот! У меня голова кругом от миллиардов, триллионов и вигинтиллионов! Я и в своих-то земных девятнадцати простеньких годах иногда путаюсь. А тут… У меня фантазии не хватит представить, какой была жизнь в других эпохах, что уж говорить про другие эры? Нет. Я, конечно, люблю звёзды. Но смотреть предпочитаю себе под ноги. А ты?

– Что – я?

– Тебе нравится представлять себя в мире Науиуи… Господи, я даже его имени выговорить не могу!

– Вообще это жутко, – кивнул Дима. – Думать, что мы суть множество отражений самих себя. Пишешь книгу о себе, потом сам же её читаешь. Но мне было бы любопытно заглянуть в парочку-другую предыдущих эпох. И хотя бы в одну предыдущую эру. Не надо миллиардов. Одну. И одним глазом.

– Чтобы собрать материал?

– А то! – Дима торопливо стёр начерченную схему. – Но для начала мне бы просто расспросить Майкла. А он, гад, молчит. Или несёт ерунду про коров, кукурузу и люцерну. Я на днях к нему заходил. Спрашивал, почему у Наиукулуса…

– Наиукулус! – громко произнесла Клэр. – Когда-нибудь я запомню.

– Так вот, почему у него одно воплощение? Почему не два или три? И не проще ли раствориться в одинаковых пропорциях во всех разумных существах разом? Или тогда сложнее сдержать память?

Зачем наслаивать эпохи? Или Наиукулусу в его безграничности тесно на просторах нашей галактики? Почему не обратиться в гору и вообще ни о чём не вспоминать? Или обязательно нужен разум? В общем, я о многом спросил. Знаешь, как он ответил?

– Как?

– Сказал, что кукуруза сейчас стоит по колено, а в сентябре надо будет снимать урожай, потом накрывать кукурузный силос полиэтиленовой плёнкой и придавливать покрышками. Сказал, что плёнка у них на ферме белая и холмы силоса лежат будто заснеженные, хотя до снега ещё несколько месяцев.

– Прекрасно! – рассмеялась Клэр.

Дима хотел вновь заговорить об откровении Майкла, но француженка не позволила. Приблизившись и с опаской посмотрев по сторонам, прошептала:

– Кажется, я знаю, как выбраться с острова.

– Ты о чём?

– Самоедов… в последние дни он отправлял меня исследовать остров. Просил найти дополнительный проход в Призрачную долину. Михаил надеется, что туда можно пробраться от Восточной стены или из Пивного леса.

– Безумие…

– Вот и я так подумала. Не хватало, чтобы у нас тут действительно началась война. Даже если проход в Призрачную долину существует, надеюсь, мы о нём не узнаем.

– Точно.

– Так вот, я все дни проводила в бухте Спасения.

– Записалась в ряды паломников? – хохотнул Дима.

– Я наблюдала за Тюремным рифом, – без улыбки ответила Клэр.

Француженка стояла близко к Диме, и он чувствовал её дыхание, видел тонкие вены на её висках, крохотные кристаллики соли на щеках и глубину песочных глаз. Доверительность Клэр мешала сосредоточиться. Когда она перехватила его руку, настаивая на серьёзности своих слов, Дима вовсе растерялся. Одно движение, и он обнимет Клэр. Поцелует её. И сделает это уверенно, будто целовал и раньше. Дима одёрнул себя. Вспомнил Лорана и понял, что пример друга заразителен. Наваждение прошло, и Дима смог слушать Клэр не отвлекаясь.

– Я часами наблюдала за бухтой Спасения и… Со «Спасителем» я просчиталась. Выбрала неверное время.

– Ты всё испробовала! И отливы, и приливы.

– Да. Но упустила кое-что важное. А теперь не упущу. Я знаю, как выскочить за Тюремный риф.

– Но…

– Когда доберёмся до бухты, я обо всём расскажу. В двух словах тут