Истукан - Евгений Всеволодович Рудашевский

– Что?

– Надо строить лодку. И я продумала, какой она будет. Настоящая лодка. Никаких плотов. Но строить её придётся втайне. Самоедов проворчит, что это опасно, что Диане повезло, она выжила, а в следующий раз не повезёт. Сам знаешь. Но втроём мы не справимся.

– Ты сказала Лорану?

– Нет, но он меня поддержит.

– Кажется, у него сейчас… иные заботы.

– Я тебя умоляю, – усмехнулась Клэр. – Если Лоран почувствует аромат картошки фри и чизбургера, ни одна женщина его не удержит. К тому же Маюми может к нам присоединиться.

– Значит, нужно искать сообщников?

– Только очень осторожно. Здесь все верны Самоедову.

– И где мы построим лодку?

– Я же сказала: в бухте Спасения.

– Опасно.

– У нас нет выбора. На острове три бухты. На берегу одной из них мы сейчас стоим, а берег другой охраняют отступники. Бухта Спасения – единственный вариант. И я её просчитала – вот что важно. Нашла в ней лазейку. От этого и будем отталкиваться.

– Построим лодку и поплывём за помощью?

Клэр не ответила. Подалась вперёд и поцеловала Диму в уголок губ. Подмигнув ему, тут же отстранилась и пошла через кокосовую рощу к лагерю. Дима долго оставался на месте, не в силах пошевелиться. Удивлялся, как француженке удалось напрочь изгнать любые мысли о первичной пустоте, странствующем боге-мытаре и прочих россказнях Майкла. Если Наиукулус действительно создал мир, чтобы забыть об одиночестве, он неплохо справился с задачей. Мир у него получился прелестный. Хоть Наиукулусу и приходится целовать самого себя. Рассмеявшись и коснувшись пальцем уголка губ, хранившего тепло щекочущего поцелуя, Дима поторопился за Клэр. Им предстояло многое обсудить, и в первую очередь Дима рассчитывал узнать устройство будущей лодки.

Глава двадцать четвёртая

Неожиданный союзник

Дима знал, что поступает дурно. Корил себя, но отказываться от задуманного не хотел. От него требовалось лишь бездействовать, а это несложно. Пока события разворачиваются сами по себе, он сумеет заболтать совесть путаными рассуждениями. Сознание услужливо сформулирует десяток нужных доводов. Когда же бездействие принесёт плоды, останется насладиться ими, и тут совесть утихнет окончательно.

Клэр его поступок не одобрила бы, поэтому Дима ничего ей не сказал. Француженка как-то спросила, на что он готов ради сбора материала. Где лежит граница дозволенного? В какой момент человеколюбие писателя, изучающего оттенки страстей, перерастает в циничное любование властью над теми, кто его окружает и кого он исподтишка заковывает в цепи холодных эпитетов и аллегорий? Допустимо ли осознанно мучить себя, чтобы конспектировать собственные переживания? А мучить другого человека? Пусть бы самую малость. Подстраивать неприятную ситуацию и с жадностью впитывать чужие эмоции, заранее подбирая для них верные слова, – допустимо? А мучить с полным небрежением ко всему человеческому, оправдывая себя величием того, что ты напишешь? Смотреть на жертву своей игры глазами Ёсихидэ, внимающего страданиям заживо сгорающей дочери, чтобы затем достоверно передать муки ада и искупить убийство созданием гениального живописного полотна, – допустимо? У Димы не было ответов. Усаживать дочерей в карету и поджигать их он не собирался. Никакой император не подтолкнул бы его к подобному шагу. Однако мучить и без того несчастного Майкла он согласился. В конце концов, неизвестно, чего на самом деле хочет лунатик и когда он счастлив – в приступе пророческого помешательства или в будничной рутине безумия. Что, если Дима только помогает ему и в действительности они оба хотят одного? О да! Услужливое сознание спешило оправдать любую задумку.

Барангайцы давно заметили, что физические лишения влияют на Майкла. Чем сильнее он страдал, тем больше обострялись его «оракульские способности». Перед первым откровением лунатик несколько недель томился в одиночестве, голодал, истощал себя работой над каменной летописью. Откровение по-прежнему оставалось единственным. Приступ не повторялся. И Дима придумал создать для него наиболее благоприятные условия. Выпросил у Самоедова назначение привратником на четыре дня, прикрываясь правдоподобным желанием получше изучить летопись. В его обязанности входило следить за обителью и ухаживать за Майклом: кормить его, поить, а по вечерам провожать в оборудованную на второй террасе жилую комнату. Дима своими обязанностями пренебрегал.

Он выставлял еду в глиняной посуде, набирал чистую воду и подливал в неё сладкий ниповый сок, даже выковыривал косточки из зажаренного филе тунца, однако ни к чему Майкла не принуждал. Не напоминал ему о приёме пищи. Не препятствовал его затянувшейся работе. Не возражал, если тот заваливался спать на гранитной плите, и не торопился прикрыть его халатом в сырую подземную ночь. Дима презирал себя. Уничижительно посмеивался над собственным трусливым коварством. Не видел иного способа услышать от Майкла новое откровение. Что, если в его словах о Наиукулусе скрыт ключ к спасению островитян? Ведь Майкл обещал ответить на вопросы об истукане! Разве надежда услышать нечто важное для выживания не оправдывает жестокость Димы? Да и разве это жестокость?! Четыре дня поститься под надзором, когда Майкл тут неделями, забыв о еде, слонялся из угла в угол, а потом выглядел вполне довольным!

Не съеденную лунатиком еду Дима тайком забрасывал в пасть Махалинг Бато, она гнила там с прочими подношениями. Самоедов передавал Майклу лучшее из того, что было у барангайцев: лангустов, мидии, филе бонито, салат из дикого ананаса и нарезки свежих дикоросов, маринованные побеги бамбука и столь любимый Димой морской виноград. Лунатику доставались креветки – редкий гость в сетях старика Баньяги – и устрицы, которые барангайцы наловчились добывать в устье Гиблой реки. Собиратели нехотя наведывались в Устричный лес, памятуя, что лежащая поблизости долина приносит несчастья, и не желая возиться в глубоком иле, – отколупывать уродливые наросты раковин с не менее уродливых мангровых корней было не самым приятным занятием, к тому же собирателей и в устье реки донимали москиты с пиявками. Но вкус нежных моллюсков, политых соком тарамбуло и присыпанных пряной приправой, искупал любые лишения. Устрицами и креветками Дима не соблазнялся. Запретил себе даже думать о них. Ещё не хватало объедать бедолагу Майкла. Не для того он устроился привратником. А вот морской виноград съедал сам. Лунатик его всё равно не любил.

– Какой же я, оказывается, неприятный человек, – шептал Дима.

Он пообещал себе со временем обо всём рассказать Клэр, покаяться перед ней, не утаив скверны своих рассуждений, и тем утешился. Признание докажет, что он поступил так исключительно из заботы о благополучии островитян. Они имели право знать правду об истукане, которому поклонялись.

– Правду? Ты серьёзно? – вслух спрашивал себя Дима.

Разговоры с самим собой