Истукан - Евгений Всеволодович Рудашевский

спуск от Малого плато на случай, если рядом окажутся собиратели Тёрнера. Самоедов долго и живо говорил о дикости отступников, об их возможном коварстве и отчаянии, в которое американца однажды загонит его собственное безрассудство. Призывал к осторожности, наказывал использовать боло исключительно в лагере, не брать с собой на вылазки, чтобы отступники не прознали о них и не соблазнились их отнять.

– Боло – наше тайное оружие. Мы сделаем всё, чтобы избежать открытого столкновения. Не забывайте, мы делим одну судьбу. У нас с отступниками одна цель – выжить. Но если Тёрнер сунется к нам, если попробует захватить Барангай, тогда увидит, что мы способны дать отпор.

«Ну нет, – подумал Дима. – „Способны дать отпор“ – скучно. Лучше бы сказал: „Тогда увидит, как на солнце блестит сталь наших мачете и как лоснится пролитая кровь его соплеменников!“ Так лучше».

Дима впервые примерился к тому, чтобы сделать Михаила Аркадьевича героем романа. Героем, способным произносить духоподъёмные речи. Самоедов оказался не прост. Одно дело возводить хижины, другое – разыгрывать спектакль с вооружением барангайцев.

– Вот будет лицо у Тёрнера, когда он увидит у нас мачете! – прошептал Дима.

– Надеюсь, не увидит, – заметила Клэр. – Михаил прав, как бы всё не закончилось кровью.

– Да ну, перестань. Мы же не дикари.

Самоедов продолжал говорить об отступниках, живописуя их безнравственность и постепенное одичание в сыром гроте Призрачной долины. Начни Михаил Аркадьевич переиначивать Свифта, никто бы не обратил внимания. А что? «Если вы даёте пятерым отступникам корму, которого хватило бы для пятидесяти, то они, вместо того чтобы спокойно приступить к еде, затевают драку, и каждый старается захватить всё для себя». Вполне! Или ещё: «Иногда отступникам приходит фантазия забиться в угол, лечь на землю и выть, хотя такие отступники молоды, упитанны и не нуждаются ни в пище, ни в питье. Единственным лекарством против этого недуга является тяжёлая работа, которая неизменно приводит поражённого им отступника в нормальное состояние». Под конец Самоедов заявил, что жизнь на острове – испытание и барангайцы должны подчинить джунгли, как некогда их древние предшественники подчинили уродливую глыбу камня, преобразив её в подобие искусства, то есть в Махалинг Бато.

– Так и мы сможем вытесать из нашего островного быта подобие цивилизованного существования.

Михаил Аркадьевич за полгода значительно улучшил свой английский, однако, когда его речь становилась излишне пафосной, он возвращался к русскому языку и просил жену переводить. Лада Филипповна переводила точно и даже пыталась повторять интонации мужа; выходило это до того забавно, что Дима развеселился – в лагерь возвращался в прекрасном расположении духа и не тревожил себя воспоминаниями о ночных видениях. К тому же рядом шла Клэр, в последние дни пропадавшая в затяжных исследовательских вылазках, а сейчас готовая разделить Димину весёлость. Барангайцы забрали десяток ножей-боло, остальное до времени оставили в тайнике и согласились утаивать мачете от людей Тёрнера – не выносить за пределы Барангая, хотя те пригодились бы собирателям.

С недавних пор долину Святого Томаса и Призрачную долину связал пернатый почтальон, и Самоедова в лагере ждало письмо от Тёрнера – бамбуковая дощечка с накорябанными на ней словами. Американец предложил общими усилиями восстановить сигнальное костровище на Ветреном мысе и отрядить к нему по одному вахтенному от обоих лагерей. Михаил Аркадьевич поддержал предложение Тёрнера и тут же выскреб на дощечке ответ, заодно напомнив о скорой меновой встрече на Обзорном плато.

Почтальоном выступал фрегат Кларисы. Птица, найденная и выхоженная филиппинкой, прижилась в Барангае и отказывалась его покидать, однако в дни тайфуна пропала. Все решили, что фрегат погиб. Затем выяснилось, что он прибился к отступникам и последние недели ненастья провёл с ними. О нём заботилась Аналин. Когда массажистка забыла покормить фрегата, он, возмущённый небрежением новой хозяйки, вернулся в Барангай. С тех пор так и летал между долинами. Достаточно было привязать ему к лапе бамбуковую дощечку, демонстративно прекратить кормёжку, и птица сама торопилась доставить письмо. Если же требовалось отправить послание, пока фрегат отсутствует, островитяне относили дощечку в условленное место на Обзорном плато – там её подхватывал проходящий рядом собиратель или исследователь.

Торговое соглашение барангайцы с отступниками заключили после отправки первых писем. Теперь встречались на Обзорном плато, чтобы обменяться рыбой, лангустами, бананами, семенами гого и прочими товарами. По предложению Самоедова, островитяне разграничили сбор плодов, чтобы избежать новых стычек. Пивной лес с его дикими ананасами и лангсатами перешёл в ведение отступников, а Манговый сад и Ниповый дол закрепились за барангайцами. Листья болотистой нипы отчасти заменяли листья пандана, раздобыть которые бывало непросто, а сок из её соцветий, как и сок, добытый из кокосовых пальм, вполне годился для выпаривания сахара, так что разграничение барангайцы признали справедливым.

Добравшись до лагеря и убедившись в действенности ножей-боло, лихо разрубавших бамбуковые стебли, Дима по поручению Самоедова отправился к Соляным прудам и захватил с собой Клэр. Не стал расспрашивать француженку о том, где она пропадает. Решил, что Клэр сама обо всём расскажет, если потребуется. Диме было достаточно и того, что они идут вместе и привычно шутят о речи Михаила Аркадьевича.

Нацепив сплетённые Мэри Джой широкополые салакоты, Дима с Клэр перебрались через низинные валуны Северного Домашнего отрога и вскоре поднялись к двум соляным чашам – естественным углублениям в прибрежных базальтовых плитах. Работа на Соляных прудах была утомительно однообразной, однако не мешала продолжать начатый разговор. В первую чашу, прикрытую навесом из пальмовых листьев, барангайцы заливали по возможности чистую морскую воду – здесь она несколько дней отстаивалась, опуская на дно тяжёлые примеси, – и следом вычерпывали её в ничем не прикрытую вторую чашу, где вода испарялась под лучами тропического солнца. Проходило ещё два-три дня, прежде чем во второй чаше оставался лишь рыхлый слой серебристых кристалликов соли, которые надлежало передать в лагерь на дополнительную просушку и измельчение.

Сейчас пришло время переливать отстоянную воду под выпаривание, с чем Дима и Клэр управились довольно быстро. Следом они взялись за чистку чаши от накопившегося осадка. Дима вслух рассуждал о поисковом треугольнике. Первое время, когда выжившие осваивались на острове, он ждал возвращения каждой разведывательной экспедиции, уверенный, что они обнаружат следы кораблекрушений разных веков, а к сегодняшнему дню отчаялся и признал остров девственным, не отмеченным присутствием современного человека, если только не предположить, что истукана изваял кто-то из пассажиров «Виктории», «Иберии», «Биг-Биллата» или другого судна из отчётов Шустова-старшего.

Чуть позже Дима заговорил о желании отыскать Мануэля. Беглый филиппинец по-прежнему скрывался, ничем не выдавал своих намерений и оставался в памяти островитян жутковатым тикбалангом, способным