Истукан - Евгений Всеволодович Рудашевский

на внушительные, но в целом безобидные пакости, вроде диверсии с сигнальным костровищем. Дима убедил себя, что Мануэль связан с людьми, восемнадцать лет назад помешавшими Шустову-старшему, а значит, мог бы рассказать о поисковом треугольнике больше того, что знали в «Изиде».

– Ведь что-то заставило их ворваться на катер! – настаивал Дима. – Им явно не понравилось, что Шустов копается в поисковом треугольнике.

– Похоже на обычных грабителей. – Клэр пожала плечами. – Как тот мальчишка, который забрался к тебе в поясную сумку.

– Пытался забраться! – поправил её Дима. – Макс, кстати, говорил, что делами «Изиды» активно интересуются. Ему и мальчишка показался подозрительным.

– Думаешь, он связан с Мануэлем? И кстати, почему ты решил, что Мануэль вообще тебя подпустит? Не боишься, что он тебя убьёт?

– Давно убил бы, если бы хотел. У него было время подловить меня на острове. Значит, моя кровь ему не нужна. А вот поговорить… Слушай, за полгода одиночества и самый молчаливый станет словоохотливым. Как бы там ни было поначалу, сейчас мы на одной стороне. Почему не поделиться информацией, если это поможет нам всем выбраться с острова?

Обсудив беглого филиппинца, Дима с Клэр перебрали россыпь свежих слухов, посмеялись над выходками Малайи, ловившей для музея всякую подвижную пакость, поспорили о новых задумках Самоедова. В Барангае поговаривали, что Михаил Аркадьевич нашёл занятие для Риты – уговорил её на пару с Мэри Джой шить церемониальные одежды для праздников в обители Махалинг Бато.

– Подожди, они и самого́ истукана оденут, – улыбнулся Дима, отбросив измочаленную пальмовую ветошь и прислонившись к бортику очищенной чаши. – А что? Они обращаются с ним как с живым. Кормят, поят. Скоро начнут стыдиться его наготы.

Клэр присела рядышком. Скинув салакот и зажмурившись, подставила лицо солнцу, и Дима беззаботно любовался её щеками, лбом, смотрел на тонкие губы и едва приметные под загаром веснушки возле носа.

– Я, кстати, напросился в привратники, – заметил он.

– Зачем?

– Хочу побыть с Майклом наедине.

– Ох, Дима…

На острове Майкл всегда был изгоем и обузой. После крушения «Амок Лайта» за ним приходилось присматривать, ему отдали единственную палатку, которая сейчас перешла к исследователям, изредка ночевавшим вдали от лагеря. После первого откровения Майкл потребовал ещё больше заботы. Он временами забывал есть, ходил под себя, успел пораниться, выбираясь из пещеры, однажды провёл в озере Маюми целую ночь и промёрз до мелкой дрожи. В результате Самоедов создал трудовую когорту привратников, призванных следить за порядком в обители и ухаживать за лунатиком. Барангайцы безропотно приняли новую обязанность. Островитяне вообще изменились. Раньше их взгляд выдавал растерянность или решимость, страх или твёрдую уверенность в собственной неуязвимости. Взгляд бывал разным, однако оставался живым и ясным. Теперь же в глазах людей Дима чаще видел дымку отрешения. Несмотря на трудолюбие и частый смех, островитяне казались потерянными. О Большом мире вспоминали редко, ещё реже произносили вслух имена родных и близких. Кладбище памяти в Палаванской роще пришло в запустение и отпугивало заупокойной тишиной. Кенотаф с первой террасы перенесли на верхний карниз и также предали забвению. Барангайцы устали тешить себя надеждами. Смирились с островной жизнью. И символом их смирения стала туфовая глыба Махалинг Бато.

Как бы пугающе ни прозвучало откровение Майкла, для Димы оно стало лишь новым материалом для книги. Его надлежало обдумать, структурировать и записать. О правдоподобности откровения Дима не задумывался. Возможности проверить рассказ о странствиях одинокого творца не было, и Дима не тревожил себя пустыми рассуждениями. К тому же имя Наиукулуса он слышал и прежде, во время амазонской экспедиции. Подозревал, что Майкл провёл на Филиппинах не один месяц. Наверное, пожил на островах, познакомился с местными вымирающими племенами и заучил их легенды. Окунувшись в безумие, почему-то уцепился не за воспоминания о родном доме, а за фантасмагоричность услышанных племенных рассказов, без сомнения связанных с легендами из перуанских джунглей. Проследить их связь едва ли удастся, слишком уж туманным оставалось доколумбово прошлое Южной Америки и островов Тихого океана, однако общую перекличку разрозненных онтологических мотивов Дима подметил и понадеялся однажды сложить из них единую полнокровную картину.

Мистическая торжественность первого откровения для Димы отчасти смягчилась из-за общей сюрреалистичности устроенного Майклом представления. В неизменной бейсболке «Вперёд, Пантеры!» и в посеревшем от сырости халате «Корон Резорт» он смотрелся довольно сомнительным оракулом, напоминал полоумного бродягу или хиппи, которых так не любил Тёрнер…

Усмехнувшись, Дима отвёл взгляд от Клэр и посмотрел на море. Неподалёку, в садке, пользуясь отливом, работали Лоран и Маюми. Улыбчивая филиппинка не сопротивлялась ухаживаниям француза, позволяла ему обнимать себя, а в ответ вынуждала не отлынивать от поручений Самоедова. Француз стал образцовым рабочим, отправлялся вслед за филиппинкой на сбор манго и вырубку ниповых пальм. Вот и сейчас беспрекословно трудился в садке, по указанию Маюми ворочая камни и ловя возможность поцеловать её в плечо или раззадорить нежной щекоткой, чтобы следом обхватить и поцеловать в губы. Дима наблюдал за их игрой, пока та не стала чересчур интимной. Смутившись, вновь повернулся к Клэр и увидел, что она наблюдает за его реакцией.

– Ну тебя! – вскрикнул Дима и торопливо выбрался из базальтовой чаши.

– Стой! – Клэр нагнала Диму и подала ему трость.

Неспешно возвращаясь в лагерь, они заговорили об откровении Майкла, и Дима попытался объяснить Клэр всё, что тогда ускользнуло от её внимания. Добравшись до пляжа Тихой бухты, увёл француженку от выложенных на просушку бамбуковых стеблей и начал тростью расписывать на песке озвученное лунатиком мироустройство. Наглядно изобразил его разделение на необозримо большие эоны, из которых Майкл детально рассказал об Эоне творения, а Эоны пустоты и Эон забвения в целом проигнорировал. Стрелочками указал примерную последовательность таких же необозримых эр и чуть более доступных человеческой фантазии эпох.

– Получается, – спросила Клэр, – за одну крохотную эпоху проходят миллиарды лет?

– Получается, так, – кивнул Дима. – Сколько лет нашей галактике? Вот и считай. И почти всё это время тратится на подготовку. Наиукулус засевает новый мир, задаёт его эволюционные законы и ждёт, пока взойдут посевы. Ждёт разумных существ. С их появлением начинается основная игра.

– А чем Наиу… Науи… – Клэр едва выговаривала имя божества. Точнее, звук, с которым вспыхнуло и погасло наше мироздание.

– Наиукулус, – отчётливо произнёс Дима.

– Ну да. Чем он занимается миллиарды лет до того, как появится первое разумное существо?

– Да кто ж его знает… Он существует вне времени, и миллиард лет для него как секунда, если не быстрее.

– Как можно быть вне времени?

– Для него реально только движение материи. Собственно, для нас так же. Раньше мы измеряли секунды по тому, как быстро