Истукан - Евгений Всеволодович Рудашевский

Дима плутал между химеричными образами будущего, сулившего принести бесценный материал. Он напишет книгу, оттолкнувшись от реальной жизни. Ему не потребуются абстрактные рассуждения о том, как люди ведут себя на необитаемом острове: обращаются в дикость, подобно героям Голдинга, или утверждают ценности воспитавшей их цивилизации, подобно героям Висса, Марриэта, Лори и многих других. Быть может, настоящего писателя и отличает готовность погрузиться в гущу задуманных событий? Но тогда теряет смысл и даже становится ошибочной позиция стороннего наблюдателя… Как же всё сложно и запутано!

Дима окунулся в озеро. Выбравшись на кромку гранитного карниза, гадал, какое из семи предложенных Габриэлем наказаний выбрал бы за свой проступок. За измывательство над лунатиком его бы точно осудили. К полудню третьего дня Майкл выглядел измученным. Глаза у него запали, затянулись мутной плёнкой отрешения. Тонкие пальцы едва держали рубило, которым он продолжал высекать символы летописной стены. Лунатик несколько раз, споткнувшись о неровности гранитного пола, падал и расшибался. Принимался бормотать что-то неразборчивое и давился слезами. Дима опускался рядом с ним на колени и тоже плакал. Истязал себя чувством вины, но не останавливался – слишком далеко зашёл, слишком близким казалось второе откровение. Когда же Майкл чуть не свалился в озеро, а поблизости никого не было и Дима заподозрил, что самостоятельно вытащить его на террасу не сумел бы, сомнения взяли верх.

Со строителями Дима отправил записку Клэр. Попросил её скорее прийти в обитель. Ждал француженку. Следил за беспомощным Майклом. И ненавидел себя за надежду, что Клэр ушла в бухту Спасения присматривать место для лодки и не откликнется на его призыв. Ещё чуть-чуть, и Майкл заговорит. Дима выслушает, задаст вопросы, а потом целый день будет насильно его кормить. И сам начнёт голодать. Не пол лунного цикла, но хотя бы сутки. Нет, двое суток! Не проглотит ни крошки! Если этого покажется мало, две ночи проведёт на гранитном полу. Может, заболеет и присоединится к несчастной Тале. Страданиями искупит затеянную игру.

Клэр пришла вечером. Едва она переступила порог выдолбленной в песчанике комнаты, Дима ей с ходу во всём признался. Не утаил ни единой мысли из тех, что терзали его последние дни. Француженка слушала молча. Не упрекнула Диму. Просто спустилась к истукану, набрала с его колен свежие подношения и накормила лунатика. Бережно вкладывала ему в рот кусочки бананов и манго, затем уложила его на циновку и прикрыла халатом.

– Завтра ты вернёшься в лагерь, – сказала она Диме. – Я попрошу Самоедова тебя заменить.

Дима растерянно сидел на полу. Ждал обвинений или увещеваний, но Клэр молчала. Убедившись, что Майкл спит, села к Диме. Прошептала, что проведёт здесь ночь, а утром проводит его в Барангай. Не противилась, когда он взял её руку, когда прижал её пальцы к своим губам. Дима, засыпая, прикрыл глаза. И тут Майкл очнулся. Клэр против воли пробудила в нём новое откровение. А ведь лунатик и в первый раз заговорил после долгого истощения и последовавшего отдыха. Столь очевидная закономерность! Дима отмахнулся от неуместных выводов. Позабыл и собственные терзания, и сидевшую рядом Клэр. Осторожно поднялся на ноги, прихватил светильник и пошёл за Майклом, устремившимся на нижнюю террасу, к каменной летописи, готовой через месяц-другой сомкнуться вокруг истукана лентой законченного повествования.

Второе откровение Майкл вновь начал с пространных объяснений сущности Наиукулуса, на вопросы Димы не реагировал, упивался красотой вырезанных символов. Затем перешёл к тому, о чём прежде не упоминал, приблизился к разговору о Махалинг Бато.

– Когда эра близится к концу, – промолвил лунатик, – слои эпох становятся тонкими. Каждую эпоху можно представить полотном надувного коврика. Знаешь, вроде тех, что туристы подстилают под спальник?

Клэр шла следом, проявляя не меньше интереса к словам Майкла, однако он обращался напрямую к Диме, будто не замечал француженку.

– Воздух из ковриков постепенно выходит. Они теснее прижимаются друг к другу. Если раньше лежавшие между ними камни были незаметны, теперь они проступают ощутимыми бугорками.

Майкл, недовольный, мотнул головой. Использованный образ ему явно не понравился. Другого он подобрать не сумел и продолжил:

– На ковриках встречаются потёртости, сделавшие ткань почти прозрачной. Если потёртости нескольких ковриков совпадают, через них можно заглянуть в предыдущие эпохи – увидеть, какими они были, но пробраться в них не удастся, как ни пытайся. В лучшем случае различишь отголоски умолкших голосов, тени погибших существ.

– Ты говорил про камни, – напомнил Дима.

– Да. Эпохи одной эры связаны, существуют по схожим законам, однако напрямую друг на друга не влияют. Но от каждой эпохи остаётся нечто способное… пронизывать бытие. Бреши и реликты.

– Брешь?

Дима понял, что на сложные вопросы Майкл отвечает неохотно, а лёгкому подталкиванию не противится.

– Брешь – это место, где земное воплощение Наиукулуса пробуждается и объявляет конец эпохи. Его просветление похоже на взрыв, на выплеск лавы тысячи вулканов и буквально прожигает слои эпох, прошлые и предстоящие. Прожигает насквозь, становясь, если хочешь, световым узлом, стягивающим воедино всю эру. Число брешей остаётся неизменным. Ведь будущее отмерено и свершилось. Бреши опасны для земного воплощения Наиукулуса, он их инстинктивно избегает. Иногда Наиукулусу доводится проникнуть в них повторно, и тогда одна брешь оказывается местом нескольких пробуждений в разные эпохи.

– На что они похожи?

– На щель или трещину в материи. У них нет цвета, запаха или собственного тепла. Это провал, в который тебя затягивает без остатка.

– Что происходит с человеком, входящим в брешь?

– Он умирает. И его смерть почти ничем не отличается от обычной смерти.

– Почти?

– На краткое мгновение ему открываются воспоминания Наиукулуса. Человек мимолётно овладевает божественным знанием первичной пустоты, вспоминает вечное странствие бога, то есть самого себя. Войдя в брешь, ты увидишь и почувствуешь то же, что и земное воплощение Наиукулуса в момент, когда оно пробудилось в одну из предыдущих эпох или когда пробудится здесь в грядущем.

Но потом ты умрёшь. По земным меркам просветление будет кратким, однако неисчерпаемым, ведь твоё движение прекратится, а значит, доля секунды уравняется с бесконечностью прожитых лет.

– Счастливым умер он: он видел вечный свет, бессмертного чела небесное сиянье, он истину познал в блаженном созерцанье, и разум, и душа нашли прямой ответ, – зачарованный, прошептал Дима.

Он больше не сомневался, что слышит отголоски легенды, в своё время увлёкшей Шустова-старшего. Именно такую брешь отец Максима искал в Перу, называл её «сердцем мглы».

– А реликт? – поинтересовался Дима.

– Реликты воплощают основные законы своих эпох. – Майкл повёл Диму и Клэр вдоль летописной стены, на ходу указывая разрозненные символы. – Они подобны… аксиомам,