Истукан - Евгений Всеволодович Рудашевский

– Тёрнер нас ограбил! – заявил папа.

Барангайцы общим гулом потребовали восстановить справедливость, но вскоре признали, что сделать это трудно. Папа ввёл военное положение. Побоялся, что американец совершит набег на Барангай, и разрешил своим людям носить мачете за пределами лагеря, затем усилил ночной караул на тропе, ведшей с Обзорного плато в долину Святого Томаса. Следующим шагом стало прекращение меновой торговли с отступниками и отказ от утомительных вахт на Ветреном мысе.

– Мы на острове девять месяцев, не меньше! – с гневом сказал папа. – За это время не видели ни одного судна. Ни одного! Альварес может сколько угодно трепаться про «оживлённую судоходную магистраль». Мы здесь одни! На обочине цивилизованного мира. Но мы живы. И будем сражаться!

– А если нас предали? – неожиданно спросила Кэй. – Если кто-то разболтал отступникам о нашем тайнике?

Барангайцы испуганно переглянулись. Папа поторопился их успокоить.

– Исключено. Я доверяю каждому из вас. Все, кто мог предать, давно предали и сейчас прячутся в Призрачной долине.

С того дня барангайцы каждый вечер, разбившись на группки в своих хижинах, шептались о необходимости защищать друг друга, о желании отвоевать наивно доверенные Тёрнеру участки острова, ведь отказ от торговли обещал слишком уж значительные ограничения в поставках провизии. На обоих Домашних отрогах барангайцы возвели сигнальные мачты, подобные той, что сконструировал Тёрнер, однако призванные не обращаться к пустыне синеющего моря, а созывать людей в случае тревоги. Мачта представляла собой неподвижное основание из скрещённых бамбуковых столбов и закреплённого между ними подвижного бамбукового рычага с охапкой хвороста на одном конце и каменным противовесом на другом. Заметив приближение отступников, караульные должны были поджечь хворост и сорвать ротанговый ремень – рычаг под тяжестью противовеса устремится вверх, и мачта превратится в горящий факел. Барангайцы увидят его даже от южных отрогов Креветочного хребта и вернутся в лагерь обходными тропами, проторить которые папа догадался задолго до того, как в них появилась необходимость.

Лагерь кипел. Удары боло, скрежет камней не прекращались. Костры строителей не угасали. Крики рыбаков, перебиравших сети и вытряхивавших улов за надёжные стенки садка, разговоры на кухне, где повара торопились сделать запасы на случай, если придётся пережидать осаду, не стихали. Даже юная Малайя бегала по склонам, подыскивая укромное местечко для музея, – опасалась, что отступники опустошат его, не дай бог прорвавшись в лагерь.

Переполох в Барангае не занимал Риту. Её больше интересовала Священная роща, где на днях зацвела палаванская вишня.

Рита навещала заброшенное кладбище памяти и любовалась россыпью розовых, жёлтых и красных бутонов. Как пёстрые бабочки, прильнувшие к нектару, они тесно сидели на тонких ветвях, однако, легковесные, не заставляли их клониться, и деревья стояли приосанившись. Крохотные листочки палаванской вишни зеленели и на просвет оказывались почти прозрачными, покрывали землю ажурным переплетением нежной тени. В кронах мелькали непоседливые серые веерохвостки с белой грудкой и будто взъерошенной макушкой. Они задорно вертелись, выставляя солнцу то любопытную головку, то веер распушённого хвоста, и тоненько чирикали – как воробьи, но звонче. Суетливо чистили перья, перескакивали на соседнюю ветку и, прижав крылья, вытягивали шею, затем вновь принимались чирикать. Рита слушала их ясные голоса и неторопливо шла по аллеям Священной рощи, наблюдала, как тени струятся по её рукам, забавляла себя тем, что пускала время вспять для одного дерева, для отдельной купы, для всей рощи целиком. Видела, как окружающая растительность пульсирует в непрекращающемся ритме увядания и расцветания, и впервые различала диковинную, не похожую ни на одну другую мелодию этой пульсации. Приноравливаясь, Рита замедляла и ускоряла течение времени, пока не выбрала темп, в котором мелодия проявилась наиболее выразительно, а составлявшие её звуки не сложились в отчётливый напев: «Наиукулус».

– Наи-уку-лус-с, – протянула Рита, окончив напев протяжной «с», подобной шуму затерявшегося в скалах ветра.

Рита продолжала гулять по Священной роще даже в сновидениях. Бутоны распускались и усыхали, ветви напитывались древесным соком и грубели, зелёные листья сменялись жёлтыми и опадали. Рита чувствовала, что способна разглядеть за этой очерёдностью нечто важное, некий знак, объясняющий появление людей на острове. Упускала его и бросалась искать вновь, в бесчисленный раз проматывая перед собой последовательность жизни и смерти, причинноследственные цепочки развития и упадка живой материи.

Как бы долго Рита ни ходила по аллеям палаванских вишен, ограда темнеющих фикусов оставалась для неё суровой преградой. Приближаться к Вратам и видеть Махалинг Бато она не хотела. Между тем барангайцы, словно сговорившись, затягивали Риту в суету своих неурядиц. Мама поначалу хвалилась обретённой стройностью, а теперь сетовала на её непропорциональность. Переживала, что при худых плечах и подтянутом животе у неё остаётся полноватой внутренняя сторона бёдер, а под животом образовались неприятные пустые складочки. Она пробовала натирать кожу кокосовыми сливками и сетовала, что не может попросить о помощи массажистку Аналин, ушедшую с отступниками.

– Хорошо хоть запоры прекратились! А то ведь полгода мучилась…

Мама жаловалась на мелкие шрамы, ставшие заметными на загоревших ногах. С тоской поглядывала на разгорячённый песок и неуверенно шептала, что скучает по иркутской зиме. Вспоминала молочное январское небо, прыгающих по веткам снегирей и пушистый снег, неторопливо покрывавший дачное крыльцо.

– Как хорошо… Встаёшь рано, идёшь по заснеженной опушке, и все следы – твои. И тропка одна – та, что ты оставляешь. И никого вокруг. А когда выглядывает солнце, от домов и заборов поднимается пар. Я возвращаюсь с прогулки. На кухне Миша топит печку. Ты возишься с посудой. Мы готовимся пить чай с зефиром из прошлогодней антоновки и болтаем о всякой ерунде. Накануне было тепло, а ночью прихватил мороз, и деревья покрыты ожеледью. Задувает ветер, по лесу тут и там слышится ледяная осыпь, и в окно видно, как вдруг выпрямляется молоденькая ёлочка, сбросившая тяжесть ледяного нароста…

Рита слушала маму, а сама наблюдала, как за её спиной ветвится и простирается вширь ажурная вязь лианоподобных зарослей гого.

Кэй приходила обсудить поляну дикоросов, спрятанную среди базальтовых валунов Висельного гребня и потому труднодоступную. Барангайцы часто советовались с Ритой, выискивая возможность срезать путь или найти безопасный обход. Малайя просила помочь ей в поиске новых экспонатов, старик Баньяга интересовался Барьерными островами, Маурисио спрашивал о гнёздах стрижейсаланганов на Чаячьем моле, Клариса волновалась за почтовую птицу, после недавней размолвки с отступниками надолго осевшую в их становище. Рита часто не могла подобрать слов в ответ и лишь блаженно улыбалась.

На днях к ней обратился Дима, прежде считавший её слишком юной для серьёзных разговоров, хотя и был старше на жалкие четыре года – сомнительная разница