Истукан - Евгений Всеволодович Рудашевский

– Хватит! – Дима обхватывал голову руками. – Хватит!

Барангайцы, приходившие в карстовую пещеру, не замечали в его поведении ничего странного и уж конечно не думали проверять, достаточно ли хорошо Дима заботится о лунатике. Во-первых, Майкла побаивались и лишний раз старались к нему не приближаться. Во-вторых, в обители Махалинг Бато в последние дни хватало других забот. Эрнесто-младший соединил террасы бамбуковой навесной лестницей, а теперь крепил просторный бамбуковый помост возле коленей Махалинг Бато, чтобы барангайцам впредь не толкаться на узкой кромке гранитного пьедестала и чтобы в дальнейшем сделать его опорой полноценного моста, перекинутого от нижней террасы к истукану.

Помимо строителей, в пещеру поднимались Лада Филипповна, Маюми, Клариса, Кэй и Мэри Джой – навещали Талу, лежавшую в одной из двух выбитых в песчанике комнат. Неделю назад сестра Маурисио заболела. Первоначальное недомогание сменилось лихорадкой, подобной той, что поразила жену Самоедова в дни тайфуна. Лечебные отвары Кларисы не помогали. Тала слабела с каждым днём, бредила, а в минуты кратких просветлений требовала, чтобы её перенесли под защиту Махалинг Бато. Маурисио противился, уверенный, что сырость и прохлада обители усугубят болезнь сестры. Когда Клариса заявила, что не в её силах одолеть хворь, Маурисио смирился. Филиппинка теперь лежала здесь, наполняя пещеру протяжными стонами и всхлипами.

Махалинг Бато не спешил исцелить доверившуюся ему Талу. Жар не спадал. Барангайцы готовились к первым после гибели капитана Алистера похоронам. Злились и ругались на Кларису, с лёгкостью вы́ходившую обычного фрегата, а позаботиться о настоящем пациенте не способную. Стали поговаривать, что она вообще приносит несчастья. Ей припомнили якобы исходившие от неё трупные запахи капитана и растерзанного Адрианом пса. Клариса примирилась с выходками барангайцев. Смиренно отпаивала Талу отварами из семян гого и лечебных кореньев, пока Маурисио не запретил ветеринару приближаться к Тале – поддавшись мольбам сестры, доверил её участь истукану.

– Она ведь сама виновата, – обронил он, стоя в импровизированной больничной палате.

Теснившиеся рядом Дима, Кэй, Маюми и Мэри Джой поняли, на что Маурисио намекает. Именно Тала обнаружила Устричный лес. Достаточно проработав на рыбном рынке и прожив больше десяти лет с мужем-рыбаком, Тала давно подозревала, что в мангровом лесу прячутся устрицы. Подговаривала барангайцев отправиться на их поиски, однако никто не хотел приближаться к Гиблой долине. В итоге Тала ушла на разведку сама. Вернувшись с радостной вестью, заявила, что ограничила поиски устьем реки и в долину не поднималась, но в день, когда лихорадка окончательно её подкосила, со слезами призналась, что заплутала и невольно поднялась по размытому руслу. Лихорадка стала наказанием за нарушенное табу.

К Тале приходил и Самоедов. Он сидел с ней наедине, подбадривал её и лишний раз проверял твёрдость её желания впредь оставаться в обители. Предложение Клэр насильно вернуть филиппинку в лагерь Михаил Аркадьевич отверг – сказал, что истукан, разумеется, её не излечит, однако вера в его могущество подействует лучше любых лекарств.

– Искренняя вера способна пробудить божество даже в безжизненном куске камня.

Самоедов изменился. Вжился в роль вождя-дато. Кажется, не вспоминал о бутафорском значении принятых обязанностей. Раз и навсегда решил исходить из худших ожиданий, а ничего хуже многолетнего заточения придумать нельзя, и теперь в планах забегал далеко вперёд, предвосхищая новые сезоны дождей, неурожаи плодовых деревьев, исчезновение рыбы в Тихой бухте. Не удовлетворившись этим, заговорил о неминуемых изменениях в устройстве Барангая.

– Нам понадобятся законы. Простые и ясные. Настолько лапидарные, чтобы высечь их на шлифованных гранях пьедестала в пещере.

– Законы? – удивился тогда Дима.

– Да. Нормы нашего поведения.

– И кто их сформулирует?

– Все барангайцы вместе. Единодушно.

Самоедов рассуждал о своде законов, а барангайцы покорно кивали. Габриэль и Маурисио, посмеиваясь, предлагали всевозможные запреты, отказавшись регулировать мелкие правонарушения и сосредоточившись на явных преступлениях, угрожавших общему благополучию, вроде преднамеренного разрушения общинных построек или прямого сговора с отступниками. В их смехе не проглядывал намёк на немедленные перемены, однако угадывалось обещание со временем их воплотить, и Диме стало не по себе. Под конец шумного обсуждения барангайцы сошлись на том, что законы, высеченные на камне, должны быть суровыми и неизменными, иначе обесценят гранитную глыбу пьедестала. Пугая друг друга неотвратимой карой и больше развлекаясь, они сформулировали семь основных наказаний, любое из которых преступнику предстояло выбрать самостоятельно. Отбытое наказание становилось недоступным для него в дальнейшем, а значит, выбор сокращался, принуждая с каждым разом соглашаться на всё более серьёзную расплату.

Первая кара – лунный цикл тяжёлой и грязной работы. Преступник приговаривался к уборке лагеря, прочистке канализации, погрузке строительных материалов. Вторая – лунный цикл сбора наиболее труднодоступной пищи. Преступник приговаривался ежедневно отправляться в Виноградный залив за морским виноградом, в Устричный лес за устрицами и на ближайший из Барьерных островов за сбором гнёзд стрижей-саланганов, самого редкого блюда в меню барангайцев. Третья – пол лунного цикла голода с водой. Четвёртая – три дня сухого голода. Пятая – лунный цикл в земляной яме, которую предстояло нарочно вырыть для подобного вида наказаний. Шестая – изгнание из Барангая на три лунных цикла. Седьмая – окончательное изгнание из Барангая с правом попроситься назад спустя двенадцать лун.

Барангайцам настолько понравилась законодательная и уголовнопроцессуальная забава, что на следующий день они провели заседание, где осудили отступников Тёрнера. Под общее веселье выслушали обвинителей, посетовали на отсутствие защитников, но согласились с замечанием Эрнесто-младшего, что они необязательны при разбирательстве столь очевидного и чудовищного преступления, как отступничество. Затем под улюлюканье встретили решение судебной тройки Самоедова, Габриэля и старика Баньяги: признать людей Тёрнера виновными и одобрить выбранную ими седьмую кару.

– Приговариваются к изгнанию из Барангая! – провозгласил Самоедов и благосклонно принял обращённые к нему аплодисменты.

– Обжаловать приговор можно через один астрономический год, – педантично добавил Габриэль.

Палубный кадет, некогда гонявший Диму и Клэр с бака «Амок Лайта», сохранил страсть к формальностям. Дима не сомневался: именно Габриэль в своё время вернётся к мысли о кодексе, он же придумает другие, более изощрённые наказания. Дима надеялся, что Клэр построит лодку и вырвется за Тюремный риф раньше, чем это случится. Грань между игрой в выживание и реальным выживанием стиралась. Нравственность, воспитанная Большим миром, делалась более хрупкой по мере того, как забывался и становился иллюзорным сам Большой мир, а значит, островитянам предстояло заново выковать собственную нравственность и положить в её основу не культуру сотен предшествовавших им поколений, а свой мимолётный опыт и осколки воспоминаний. В конечном счёте не мораль будет определять их