Тайна пропавшей экспедиции - Евгений Всеволодович Рудашевский

Фёдор Кузьмич весь взмок. После рывка больная рука совсем онемела. Из трещин теперь безостановочно струился тёмный гной. Он лип к меховой одежде Солонго, вытягивался густыми каплями. Егеря знобило. Он понимал, что слабеет. Знал, что должен быстрее сделать задуманное.

«Жар. У меня жар. Точно. Значит, гангрена. Ничего, разберёмся. И никакой крепитации, значит, не газовая. Но как? Сейчас неважно. Разберёмся».

– А теперь слушайте, как всё будет. Ты, – он кивнул в сторону Чартымая. – Ты любишь свою дочь?

Саян-мерген промолчал.

– Отвечай, гнида, когда тебя спрашивают!

Саян-мерген кивнул.

– Вот. Этим и воспользуемся. Видишь, Артём, я всё делаю в открытую. Всё честно. Никаких уловок. Честная игра. Ты, Чартымай… – Голос егеря дрожал. Он чувствовал, что хватка левой руки ослабла, что девчонка может вырваться, поэтому сильнее давил ей в висок дулом, твёрже держал палец на спусковом крючке. – Ты вернёшься к своим братьям-дикарям и заберёшь моих сыновей. Приведёшь их сюда. Живыми. Учти, тварь, это твой единственный шанс спасти дочь. Понял? Ты меня понял?!

– Твоих сыновей не вернуть, – ответил Чартымай.

– А это уже твоя забота. Твою дочурку я заберу. Я так понимаю, тут рядом выход. До водопада отсюда километров пять. Правильно? А?

– Четыре.

– Вот и славно. Я подожду там. Мне, знаешь, нужно добраться до аптечки. А твоя дочурка перевяжет мне руку. Вот и всё. Ты приведёшь мне сыновей, и мы мирно расстанемся. Даю слово. Мне всё равно, что там с ними. Просто приведи. Я в Нижнеилимске людей по кусочкам собирал. Ты только приведи.

– Тебе нужны не сыновья. Тебе нужен белый нефрит. Добравшись до коней, ты убежишь.

– Обижаешь. Впрочем, плевать, веришь ты мне или нет. Одно неверное движение – и… Бах!

Фёдор Кузьмич с такой силой надавил на висок Солонго, что она застонала.

– А вы, друзья, – егерь посмотрел на Переваловых, – вы получите по заслугам. Однако я опять буду честен. Вы меня обманули, но оставили мне надежду. А я подарю вам шанс. Можете уходить. Я вас не держу. Да-да, серьёзно, уходите. Только вот тебé, Сергей, придётся потерпеть. Я прострелю тебе ногу. В наказание. Уравняю наши шансы. Да. Кажется, ты побледнел? Или это такое освещение? – Фёдор Кузьмич хохотнул. – Очень прошу, не дёргайся. Будет неприятно, больно, но ничего. Зато я тебя отпущу.

Сергей Николаевич растерянно посмотрел на Чартымая.

– Стой смирно! Не дрожи, тварь! – заорал егерь и, вытянув руку, прицелился.

Тюрин с опаской попробовал первую из ступеней. Спуск сузился. Стены и свод, бугристые, с глубокими трещинами, были покрыты холодной слизью. Как и подозревал профессор, ступени, явно выдолбленные тут не одну сотню лет назад, также затянулись слизью. Опереться было не на что, а трогать стены Тюрин не хотел и боялся поскользнуться. Остановился, пытаясь высветить каменную лестницу. Ничего не увидел. Свет быстро слабел, рассеивался, будто ниже начиналась дымка.

– Любопытно… – протянул Тюрин.

Оглянулся назад, к червоточине, облицованной белым нефритом, и охнул. Там стоял один из урухов, совсем не похожий на воинов, которых раньше видел профессор. Вместо доспехов из оленьей кожи на нём висела цельная медвежья шкура. Голова медведя капюшоном покрывала макушку. Лицо было вымазано сажей, Тюрин не видел даже глаз.

– Сын Чёрных медведей, – прошептал профессор.

Подумал, что видит Олохоя. Толжанай упоминал о нём. Мудрейший. Великий ол.

Шаман, может, и мудрейший, однако стоял на месте, боялся подойти к спуску.

– Суеверный дурак, – усмехнулся Тюрин. – Нашим легче.

Профессор понял, что преследовать его никто не собирается.

Всматриваясь в ступени, он шагнул вперёд. Туман вокруг сгустился. Фонарь едва выхватывал пространство в два-три метра. Нефритовая червоточина отдалилась, сделалась едва различимой. Стоявший в ней шаман теперь казался обыкновенным истуканом.

– Ну и хорошо, – прошептал Тюрин, надеясь ободрить себя звуком собственного голоса.

К его удивлению, ступень оказалась нескользкой. Слизь упруго приняла ботинок профессора.

Сзади послышалось бормотание. Прислушавшись, Тюрин различил малопонятные слова:

– Гуар адир адор. Аваа Гуир.

– Какая чудесная архаика. – Профессор решил, что шаман насылает на него заклятие – надеется остановить чужака, осмелившегося проникнуть в главное святилище урухов. Такое предположение польстило Тюрину. Он подумал, что с этого эпизода начнёт книгу об Урух-Далх. Тут было что-то печальное и аллегоричное.

«Пустые звуки, отголоски древних традиций не могли остановить дыхание современности», – формулировал Тюрин и неспешно спускался ступень за ступенью.

«Ритуальные знаки, прежде одним своим видом подчинявшие сознание людей, заставлявшие их теряться в экзистенциальной агонии, теперь были не властны остановить представителя более развитой цивилизации».

«Шаман-урух, искренне веривший в могущество своих виршей, не догадывался, что современный человек готовится обессмертить его имя, вписать его историю в общий каталог человеческой истории, а значит – возвеличить, сделать предметом всеобщего внимания и восхищения. Ведь любые отголоски дикости, из которой мы вышли, достойны пристального изучения и подробной каталогизации».

«Видя, какой путь проделал человек из племенной дикости к вершинам познания, не перестаёшь удивляться его настойчивости и выносливости».

Проговаривая всё это, профессор посмеивался. С такими мыслями спускаться было спокойнее. Не пугал даже окрепший туман, от которого слизь теперь оседала на одежде самого Тюрина.

Фёдор Кузьмич забыл про Марину Викторовну. Не заметил, как она в последние минуты, прячась в полумраке, кралась в его сторону. Будто раненая, загнанная в угол волчица, собирала последние силы. Не видела ничего, кроме руки, сжимавшей револьвер. Не слышала ничего, кроме угроз её мужу. Боялась лишь нечаянным звуком привлечь к себе внимание.

– Стой смирно! Не дрожи, тварь! – прокричал егерь, готовясь выстрелить в Сергея.

Марина Викторовна бросилась вперёд. Она не владела телом. Не знала, что делают руки и ноги. Не понимала, как ей удалось подпрыгнуть так высоко. Тело, утомлённое, разбитое, действовало само. Для Марины Викторовны только мелькали тёмные картинки.

Она схватила егеря. Невольно задела локтем Солонго. Вцепилась пальцами егерю в лицо. Увидела, как ногти расцарапывают ему брови, нос. Грохнул выстрел. Удар по голове оглушил, но Марина Викторовна не ослабила напор. Наугад выбрасывала руки в стороны. Почувствовав близость грязной грубой кожи, всей силой вцепилась в неё зубами. Ещё один удар лишил её чувств.

Солонго вырвалась. Затаилась поблизости. Нащупала лежавшую на камнях плеть.

Егерь весь сжался. Взвыл, прижимая к животу почерневшую руку. Шапка упала. Обнажила щетину рыжих волос и шрамы на макушке.

Рассвирепев, давясь проклятиями, Фёдор Кузьмич направил револьвер на лежавшую без чувств маму Артёма. Сергей Николаевич и Чартымай разом сорвались с места. Но они стояли слишком далеко. Сухой свист кожаной струны – плеть. Правую руку егерь прикрывал телом, и Солонго не могла выбить револьвер, но ударила