Тайна пропавшей экспедиции - Евгений Всеволодович Рудашевский

Истошный, усиленный многократным эхом крик Фёдора Кузьмича. Плеть рассекла его прогнившее чернотой предплечье. Из-под густого гноя показалась белоснежная кость. Крови не было.

Артём, подоспев раньше остальных, запрыгнул Фёдору Кузьмичу на плечи. Вцепился ему в уши. Коленями сдавил шею. Егерь закрутился на месте, попытался сбросить Артёма. Размахивая револьвером, стрелял, пока в барабане не закончились патроны, но и потом щёлкал курком впустую. Попробовал стряхнуть с себя Артёма, не удержал равновесие и вместе с ним повалился на пол.

Артём стукнулся лбом о камень. На глаза брызнула кровь. Но это только раззадорило его. Он выхватил нож. Замахнувшись, ударил. Понял, что промазал. Лезвие с искрами скользнуло по камням. Фёдор Кузьмич продолжал извиваться. Видел, что приближаются папа и Чартымай. Зарычал, но его рык оборвался. Второй удар Артёма был точным. Твёрдая хромовольфрамовая сталь. С клеймом коня, вставшего на дыбы. Всё возвращается.

Артём через рукоятку прислушался к последним ударам сердца Фёдора Кузьмича. Егерь пробовал что-то сказать, но только хрипел. Из его рта пузырями выходила кровь. Фёдор Кузьмич вздрогнул последней дрожью и замер. Вместе с ним замер и Артём.

Он ещё долго не мог отпустить рукоятку ножа, ослабить хватку ног, которыми обвил грудь и спину егеря. Наконец обмяк. Встал и, пошатываясь, отошёл к стене. Упёрся в неё и только тогда заметил, что все смотрят не на поверженного Фёдора Кузьмича, а куда-то в сторону. Потерянный, поникший папа. Опустившийся на колени Чартымай. Очнувшаяся после падения мама. Они смотрели на Солонго, лежавшую среди камней.

– Нет… – прошептал Артём.

Профессор почувствовал, что стены, свод и ступени опять стали гладкими, отшлифованными. Он приближался к цели. Туман так сгустился, что фонарь не пробивался через него и на полметра, только удерживал вокруг Тюрина вязкий световой кокон.

Спуск закончился.

Перед профессором открылся новый проём, не защищённый Стражами, в отличие от того, что выводил в нефритовую червоточину, но затянутый чёрными растениями.

– Плющ? – приглядевшись, растерянно прошептал профессор.

Он протянул руку. Хотел коснуться чёрного листочка. В последний момент отдёрнул руку. Решил не рисковать.

Заглянуть в проём не удавалось. Свет фонаря не проходил через него.

Тюрин прислушался. Ему показалось, что бормотание шамана продолжается и настигает его даже здесь, в недрах горы. Нервно хохотнув, Тюрин провёл языком по нижней губе и тут же сплюнул – губы обметала горькая слизь. Густая слюна повисла на подбородке. Профессор стал брезгливо тереть его рукавом и перепачкался ещё больше.

Увидел, что под ногами суетятся чёрные муравьи. Они выбегали из-под зарослей плюща.

– Нет на вас дихлофоса, – хихикнул профессор.

Пока не осмеливаясь идти в заросли плюща, Тюрин приблизил фонарь вплотную к стене сбоку. Увидел, что она покрыта узорами, совсем не похожими на те, что профессор видел раньше. Другая, более насыщенная, строгая манера. Их явно сделали не урухи.

– Ворон… Большой ворон. Змей. Он… кажется, обвил мощёную дорогу. И дерево. Большое дерево жизни? Что это значит?

В надежде первым из цивилизованных людей нагрянуть в таинственное святилище урухов Тюрин наконец вошёл в проём. Протиснулся через чёрные заросли плюща и сразу ослеп. Фонарь погас. Голову заполнил давящий гул.

Профессор обернулся и позади не увидел проёма. Только мрак. Испугавшись, дёрнулся, выронил фонарь. Тот упал беззвучно, словно канув в бездонную пропасть. Ноги, неожиданно слабые, подвели. Тюрин пошатнулся и заскользил под откос. Раскидывал руки, хватался за что-то липкое. Темнота становилась всё более тёплой и тяжёлой. В какой-то момент все звуки, а с ними и гул в голове прекратились. Профессор замер. В его глазах отразился огонёк далёкого света.

– Не может быть…

Тюрин больше не падал, не скользил. Не чувствовал ни ног, ни рук. Утонул или просто лежал на камнях. Тело пропало. И только тихий огонёк играл в его глазах.

– Не может быть…

Не слышал дыхания. Не слышал своего сердца. Перестал существовать. Лишь далёким эхом угадывал собственный смех – слабый, забытый, оставленный где-то позади.

Чартымай склонился над дочерью.

– Атам, – одними губами прошептала Солонго.

В приступе боли стиснула зубы, побледнела.

– Атам…

Солонго ладонями давила на простреленный живот. Сквозь её пальцы набухала кровь.

– Папа…

– Да, кэс…

Чартымай стоял на коленях. Весь обмяк. Смотрел пусто и уныло.

– Папа. Можно я поплачу?

Чартымай кивнул.

Солонго улыбнулась. Её взгляд смягчился. Из уголков глаз потекли слёзы. Они заструились по запылённым щекам, оставляя светлые извитые полосы.

– Сол, – прошептал Артём, удерживая голову подруги.

– Мне страшно…

Она дрожала. Жизнь, пульсируя, покидала её худенькое тело.

Последние слёзы высохли. Мягкость во взгляде сменилась растерянностью.

– Всё, папа. Я больше не буду. Теперь никаких слёз.

Чартымай не ответил. Он и сам плакал.

Артём чувствовал, как чернота стягивается вокруг Солонго, пропитывает её мир, отравляет всё, что она знала и любила. Осы´пались пеплом далёкие хребты, озёра и даже тайга Восточного Саяна. Померкли белоснежные склоны кальдеры. Осталась лишь пещера, но и здесь с каждой секундой крепли тени – они разливались по стенам густыми пятнами, протягивались к Солонго тонкими щупальцами, обволакивали её.

– Сол… – Артём в отчаянии кусал губы.

Кровь из рассечённого лба ещё сочилась, собиралась на веках липкими каплями.

– Мне страшно, ир, – повторила Солонго, глядя на друга.

– Послушай…

– Я ведь знала…

– Послушай. – Артём приподнял ей голову. Коснулся губами её уха и прошептал: – Я не сказал главного.

– Что?

– В последний раз утаргалжин прилетает к тебе, когда ты умираешь. Когда ты одиноким странником уходишь в холодные пустыни смерти. Птица умирает вместе с тобой, чтобы сопровождать тебя и дальше. Летит рядом. Следит, чтобы ты не заблудилась в последнем путешествии. Помогает найти приют. Там, среди звёзд. И если ты забудешь, кем была, забудешь мир, который однажды видела, и подумаешь, что вокруг ничего нет, только бесконечная тьма, – посмотри на утаргалжина, и вспомнишь, что однажды испытала великое чудо – жизнь. Увидишь всех, кого любила. Почувствуешь тепло человеческого прикосновения. Лёгкий весенний ветер. Услышишь шум дождя. Вспомнишь свой первый солнечный день. И первую грозу. Вся твоя память, всё, что делает тебя живой, – это утаргалжин.

– Но я так и не встретила его…

– Встретила. Просто не сразу поняла. Да и он, кажется, только сейчас догадался, что принадлежит тебе.

Артём вложил в дрожащую руку Солонго дедушкин амулет с пером утаргалжина.

– Он будет тебя ждать. Теперь тебе нечего бояться.

Олохой стоял у проёма, между двумя золотыми Стражами, между своими далёкими прадедами. Смотрел, как темнеют, зарастают чёрным плющом камни белого нефрита. Знал, что время кубулгатов подошло к концу. Давно знал. Задолго до того, как мудрейшие урухи почувствовали изменения. Задолго до того, как заговорила Священная роща.