Лоскутный мешочек тетушки Джо - Луиза Мэй Олкотт

несетесь куда-то, о чем-то спорите, собственный дом бросаете на произвол судьбы. А успеха добьются в итоге женственные натуры. Именно они, пока вы ломаете копья в горячих спорах, по мере возможности помогают людям, ожесточенным нуждой, павшим духом и недовольным. Такие вот женщины и заслуживают поддержки, и я буду рад приложить усилия к тому, чтобы они получили права в любых областях.

Пока Джордж это говорил, Чак-Чак, заметив уже, что взрослые наблюдают за ней, и сильно воспламенившись от их внимания, завела длинную и страстную речь. Голос ее делался все громче. Она размахивала руками, подпрыгивая на крышке секретера и яростно по ней топоча, словно чувство вины перед Купидоном лишило ее рассудка.

Секретер такого напора не выдержал и покачнулся, ящики вылетели наружу, дверцы распахнулись, Чак-Чак с визгом рухнула вниз, а следом за ней с секретера низринулась мраморная плита, похоже вознамерившись навсегда положить конец разглагольствованиям неугомонной юной витии.

Как удалось Купидону в мгновение ока поднырнуть под падающую на Чак-Чак плиту, для всех было непостижимо, но он сделал это и умудрился держать плиту на своих плечах, пока девочка выкарабкивалась из-под деревянных обломков, заработав лишь шишку на лбу. Папа торопливо освободил сына от непосильной ноши, мамы бросились к своим дитяткам, охваченные одинаковой тревогой и нежностью. Сьюзен, опередив Джорджа, притянула к себе Чак-Чак, и та разрыдалась в крепких материнских объятиях. А Сьюзен ее утешала ласковым мурлыканием, и девочке первый раз в жизни открылось, как это, оказывается, хорошо умаляет страх и боль.

– Никогда больше не стану играть в противные женские забирательные права, – объявила она, ощупывая шишку на лбу.

– Я тоже. А если буду, то по-другому, иначе, чем раньше, – отозвалась ее мама с таким видом, что у дочки вырвалось удивленное:

– Почему? Ты разве тоже ушиблась?

– Боюсь, что да, – ответила Сьюзен.

– Тут вот какое дело, крошка, – улыбнулся дочери Джордж. – Прежде чем снова затеять какую-нибудь игру, убедись, что стоишь на надежной платформе. Иначе она неожиданно рухнет, и в результате не только ты сама пострадаешь, но и друзьям твоим тоже достанется, – добавил он, поднимая упавшую «трибуну».

– Не нужно мне никаких надежных плафонов. Хочу быть просто хорошей и играть с Купи, если он мне позволит.

И она робко перевела на него глаза, в которых еще не успели высохнуть слезы. А Купидон, стоявший рядом в разорванном пиджачке, с синяком на многострадальной руке, при этих словах вытянул девочку из материнских объятий, чтобы жарко обнять самому и усадить рядом с собой на скамеечку, где они любили вместе сидеть.

Безмолвное, но выразительное это прощение растопило ей сердце, и красный бант немедленно лег на плечо Купидона. Будто флаг неприступной крепости наконец опустили, возвещая о полной капитуляции. А победитель отпраздновал свой триумф, нежно погладив Чак-Чак по густым взъерошенным волосам, после чего, кивнув в сторону взрослых, с улыбкой во весь рот произнес:

– Теперь все хорошо, и все счастливы, и наплевать на шишки.

– Поэтому нам лучше удалиться, – обратился к взрослой части компании Джордж. – Мы с вами здесь только мешаем.

И старшие удалились, но обнаружили, что не в силах пропустить сцену примирения, и, пока она длилась, тайком подглядывали и подслушивали.

– О Купи… Я была такой плохой. Наверное, ты теперь больше не сможешь меня любить.

– Смогу. И как только мне удастся собрать достаточно денег, мы заживем в лебедином домике, правда? – поторопился использовать с выгодой так удачно сложившиеся обстоятельства верный возлюбленный.

– Готова туда отправиться прямо завтра, и наплевать мне на деньги. Я люблю славные блестящие новые пенни, но много их нам не нужно. Для начала вполне достаточно моей новой кастрюли, – произнесла Чак-Чак тоном истинной женщины, хотя и склонной порою требовать невозможного, но вполне способной, когда сердце ее завоевано, обойтись и одной кастрюлей, если ей на любовь отвечают любовью.

– Вот здорово! А у меня есть барабан, – сообщил сияющий Купидон, готовый, подобно бессмертному Трэддлсу[65], наслаждаться жизнью, имея лишь вилку для поджаривания тостов, птичью клетку да пару-другую столь же незначительных мелочей.

– Но я очень дурно поступила с пирогом.

Множество прегрешений промелькнуло вдруг перед мысленным взором Чак-Чак, но сейчас ей не терпелось загладить именно это. Пирог моментально был извлечен из кладовки.

– Съешь его весь, – с героическим самоотречением вложила она угощение в руки Купидона. – Я даже кусочка не стану пробовать.

– Нет, как раз ты-то его весь и съешь. Я так хочу. Потому что тебя люблю больше, чем миллион пирогов, – возразил Купидон, отдавая ей несколько пострадавший от постигших его превратностей судьбы пирог.

– Тогда дай мне маленький кусочек, а остальное съешь сам, – по-прежнему мучилась совестью Чак-Чак.

– В таком случае правильнее всего будет разрезать его пополам, и пусть каждому достанется половина. Мама моя говорит, что это самый честный способ.

И, достав складной ножик, Купидон с мужской прямотой и решительностью воплотил мамин принцип в жизнь.

Сидя на своей любимой скамеечке, дети умяли пирог раздора, весело обсуждая ближайшие планы. Когда же последние крошки исчезли в их ртах, Купидон веско изрек, словно за поеданием пирога неизбежно следовала самая торжественная часть церемонии примирения:

– А теперь давай поцелуемся и станем друзьями, какие никогда уже больше не поссорятся.

И губы их встретились в примиряющем поцелуе, отзвук которого оказался столь заразительным, что в соседней комнате Джордж поторопился тем же способом скрепить мир со Сьюзен, а та не возражала. Ни слова при этом не было сказано ни ею, ни мужем. Взрослые, в отличие от детей, не слишком склонны к милым своей откровенностью примирительным речам. Но после урока, преподанного детьми, Джордж и Сьюзен почувствовали, что впереди их ждут куда более счастливые времена.

II

Гекльберри

Возвращаясь однажды домой поздним вечером, я заметила пятнистого пса. Он сидел в совершеннейшем одиночестве под фонарем.

«Шел бы ты тоже домой, песик, – сказала я, когда с ним поравнялась. – Поздно уже. Не стоит тебе оставаться здесь дольше. Иначе еще ревматизм заработаешь».

Но бедняге, похоже, некуда было идти. Уловив в моем тоне расположение, он двинулся за мной следом, а когда я остановилась возле своего дома, завилял хвостом, будто спрашивая: «Не позволите ли вы мне полежать до утра на коврике подле вашей двери? Был бы вам очень признателен».

Грусть в красивых его глазах и выразительно виляющий тощий хвост просили об этом яснее слов. И мне сделалось совестно из-за того, что я пробудила в нем тщетную надежду. Пришлось объяснить ему положение дел. Дом этот не мой собственный. Взять его к себе в комнату у меня нет возможности, потому