Лоскутный мешочек тетушки Джо - Луиза Мэй Олкотт

Чак-Чак, судя по быстрому ее возвращению, лекция не особенно заинтересовала. Купидон, сидя в кресле и задрав кверху ноги, «покурил» похожую на сигару зажигалку для керосиновых ламп и предался чтению. Книга его захватила, и он не вспоминал о возвращении домой, пока не добрался до конца.

Дома засидевшемуся в клубе джентльмену объявили, что уже утро и, поскольку отсутствовал он всю ночь, завтрака не получит.

Купидон возмутился. Назвал Чак-Чак плохой женой. И добавил категорически, что разлюбит ее, если она откажется с ним поделиться маленьким пирогом, полученным от кухарки в обмен на обещание не заходить на кухню.

Миссис Купидон делиться категорически отказалась, пирог заперла, объявила, что ненавидит домашнее хозяйство, вести совместную жизнь с Купидоном больше не намерена и разговаривать с ним до конца дня не будет. Свою угрозу она тут же привела в исполнение, покинув «дом» и объявив на прощание, что собирается отныне играть одна – свободно и счастливо.

Покинутый муж остался, охваченный отчаянием, с детьми, а бойкая его жена, надев огромную шляпу и размахивая ключом от кладовой, где был заперт пирог, скакала по комнате и упивалась свободой.

Поведение бедного Купидона могло растрогать кого угодно. Он изо всех сил пытался вести хозяйство и заботиться о детях, сознавая, что они теперь полностью от него зависят. Какое-то время ему удавалось честно нести бремя родительского долга, но потом силы его иссякли. Тогда он сложил всех кукол кучкой на кровать, сверху набросил на них черное покрывало и произнес обреченно:

– Буду считать, будто они все умерли от свинки. Дом продам и уеду. Невыносимо мне здесь оставаться, когда ее уже нет.

Детей похоронили. Дом был продан. Покинутый и бесприютный Купидон пытался себя развлечь путешествиями по свету. Поскакал в Китай на бесхвостой лошади. Долетел на воздушном шаре до Калифорнии. Совершил кругосветное плавание на плоту, сделанном из двух стульев и щетки для камина. Но все эти путешествия приводили его в итоге к руинам семейного очага, и он наблюдал с тоскою за лихими играми своей жены.

Бодрая юная леди, определенно, справлялась с последствиями разрыва успешнее, чем он. Фантазия ей подсказывала увлекательные сюжеты для игр, и она вполне себе наслаждалась жизнью, хотя минутами немного раскаивалась в своем поступке.

Она устроила концерт с пением попурри из популярных мелодий под аккомпанемент барабанов. Скакала в цирке на пяти лошадях одновременно, ловко прыгая через стулья и табуретки. Раскинула ярмарку. Тушила большой пожар. Боролась с кораблекрушением. Охотилась на тигров. Ловила крокодилов. И так замечательно изображала обезьяну, что даже Дарвину бы понравилось.

Но ни одна из этих увлекательных игр не приносила ей полного удовольствия в отсутствие пылкого поклонника ее пения, который разразился бы аплодисментами; партнера по цирковым трюкам, что носил бы ее по манежу, изображая двуногого коня, и ржал бы почти как настоящая лошадь; друга, который оберегал бы ее от наводнения и пожара, охотился бы вместе с ней и составил бы пару, когда изображала она обезьяну, чтобы прыгать по стульям-пальмам, разбивая кокосовые орехи (на самом деле грецкие).

Скука одиночества делалась все сильнее, и ей впервые стало решительно не хватать маленького ее приятеля. Запертый пирог давил на совесть. Из-за ее каприза лакомство пропадало напрасно в кладовке. Слопать пирог целиком Чак-Чак не отважилась, предложить Купидону – тем более. Все мольбы о прощении казались ей бесполезны, после того как исключительно по ее вине случился такой бесповоротный разрыв.

Настроение у нее начало портиться, и к тому времени, как Купидон возвратился из последнего своего путешествия, она вовсю уже размышляла над незавидным положением, в которое сама себя загнала.

Заинтригованный тем, что из смежной комнаты не слышится больше ни звука, Джордж заглянул туда. Разбежавшаяся парочка сидела по разным углам, украдкой бросая друг на друга косые, мрачные взгляды.

Было видно, что оба мечтают преодолеть бездонную пропасть, которая между ними разверзлась, но способа для этого не находят. Зрелище драматичное и одновременно смешное. Джордж поманил остальных взрослых посмотреть.

– Мой мальчик первым не выдержит, – тихонечко усмехнулась Эллен. – Глядите, с какой мольбой он смотрит на эту ведьмочку.

– Нет, он не пойдет на попятную, – покачал головой папа Купидона. – Она его так обидела, что должна сделать первый шаг. Вот если вернется, тогда уж простит и забудет, как и должен мужчина.

– Надеюсь, дочь моя, верная своим принципам, проявит стойкость, – начала было Сьюзен, но Джордж перебил ее:

– Если поступит так, останется несчастной.

– Да я как раз именно к этому и вела. Чак-Чак виновата. И мне хочется верить, что у нее хватит стойкости признать вину, помириться с ним и таким образом спасти положение, – быстро и тихо проговорила Сьюзен, не сводя на удивление мягкого взгляда с дочери, которая обрекла себя на грустное одиночество, хотя совсем рядом с ней находился тот, кто готов был принести ей столько любви.

Рука Джорджа с нежностью обхватила жену за талию, и он коротким кивком одобрил ее слова.

– Ну как, поможем им преодолеть разногласия? – спросила Эллен, делая вид, что не замечает, как двое взрослых у нее за спиной с успехом преодолевают собственные разногласия.

– Нет, пусть уж сами. Мне любопытно, смогут ли они справиться, – проговорил, не спуская глаз с детей, папа Купидона, который очень надеялся, что первая любовь принесет его сыну счастье, хотя бы путь к ней и был тернистым.

Взрослые подождали, и все разрешилось самым неожиданным образом.

Чак-Чак внезапно вскочила на ноги, словно была не в силах больше сносить молчание и неподвижность, и суетливо проговорила:

– В лекцию-то мне так и не удалось поиграть, а надо. И место здесь подходящее.

Выдвинув ящики секретера, она превратила их в некое подобие ступеней лестницы, осторожно по ним поднялась до широкого плоского верха, встала на нем, как на сцене, и разразилась крайне курьезными воззваниями. Почерпнула она их от папы, не понимая, что так он подшучивал над маминой увлеченностью женской эмансипацией.

– Останови ее, Джордж. Она несет полную чушь, – прошептала Сьюзен.

– Рад, дорогая, что ты так считаешь, – рассмеялся он.

– А мне кажется, в этом есть определенный смысл, – возразила Эллен. – Это принесет свои плоды, когда мы, женщины, научимся отделять истинное от пустопорожнего. Когда поймем, насколько далеко хотим зайти, отстаивая свои права, и станем готовы к новым своим обязанностям, не забывая при этом о старых.

Эллен умела видеть хорошее даже там, где многое представлялось ей чрезмерным и вряд ли необходимым. И уж сама, при столь ярких женственности, обаянии, силе духа и уме, имела все основания претендовать на любые права.

– Как не похоже это на большинство твоих сподвижниц, Сьюзен. Вечно