Лоскутный мешочек тетушки Джо - Луиза Мэй Олкотт

И она взяла слова обратно, а потом думала об этом весь вечер, и весь следующий день, и еще много последовавших за ними дней и вечеров. И каждое утро, когда приходил доктор перевязать «разнесенный палец», она настаивала на своем присутствии рядом, как своего рода наказании. Заставляла себя наблюдать без дрожи за работой хирургических инструментов. Бегала за теплой водой. Упрашивала, чтобы ей разрешили нанести мазь на рану. Держала наготове пузырек с нюхательной солью. Подбирала обрезки бинтов. И эти преданные, самоотверженные труды послужили ей уроками куда более полезными, чем бесконечные лекции матери. Ведь Купидон своим поведением дал ей почувствовать разницу между бездумным риском «на слабо», что приводит к одним неприятностям, и подлинным мужеством, которое помогает стойко переносить боль.

Каждое утро разыгрывалась одна и та же сцена. Чак-Чак ожидала доктора, затем, объявив о его приходе, расставляла по местам баночку с бальзамом, бинт, таз и наконец с нежностью в голосе окликала Купидона, читавшего книжку.

Мальчик стоически занимал место рядом с доктором, отдав свою бедную руку для десятиминутной экзекуции при помощи маленьких пинцетов, ножниц, каустика и ванночек. И все это он переносил без единой жалобы, стонов или слез. Лишь когда становилось особенно больно, отворачивался, и губы его белели, а на лбу выступала испарина.

Когда доктор наконец завершал процедуру, Купидон на мгновение, ослабевший и неподвижный, прижимался к маме. Чак-Чак, стиснув ладони, издавала шумный вздох, в котором сочувствие мешалось с восхищением. Потом Купидон открывал глаза, говорил: «Было не очень больно», и тогда девочка, надев ему на руку перевязь, устремлялась вперед, чтобы взбить и поправить для него подушки, а затем поднести стакан разбавленного вина, который ему был прописан доктором. Так хлопотала она, пока он окончательно не приходил в себя, а затем устраивалась рядом с ним и щипала корпию из конопляного холста, пока раненый читал ей вслух какую-нибудь из своих любимых книг.

– Хороший урок хирургии и ухода за больными. Отправлю ее обязательно изучать медицину, если она в дальнейшем проявит к этому хоть какой-нибудь интерес, – объявила Сьюзен.

– Хороший урок настоящего мужества. И я рад, что он ей преподан так рано, – улыбнулся Джордж, который теперь называл Купидона уже не глупым франтом, а славным парнем.

– Хороший урок любви и самоотверженности, который рано или поздно должна постичь каждая настоящая женщина, – сказала Эллен.

– Хороший урок терпения и стойкости, который оба сейчас постигают, учась принимать как до́лжно и радости жизни, и горести, – тихо проговорил папа Купидона, которому даже самая замечательная книга не смогла бы доставить большего удовольствия, чем происходящее изо дня в день с детьми.

Палец у Купидона мало-помалу заживал и даже, к всеобщему удивлению, оказался несильно изуродован, что мальчик ставил в заслугу Чак-Чак, которая так хорошо умела щипать корпию и накладывать мазь.

Чак-Чак, тронутая мужеством, с которым Купидон переносил боль, и решительным отказом обвинять ее в своем несчастье, питала к нему все более нежные чувства и наконец однажды призналась, что любит его. Купидон воспарил душой на немыслимые высоты. И тогда она предложила поиграть в семью. Они переберутся вдвоем на остров посреди пруда и станут все лето жить там, в домике для лебедей, как только Купидон до конца поправится.

Счастливый возлюбленный уже вовсю предвкушал близкое семейное счастье в лебедином домике и даже делился своими надеждами с мамой и папой, когда возлюбленная внезапно спустила его с небес на землю:

– Мы не можем создать семью, пока у нас не будет достаточно денег и я не смогу покупать себе разные вещи. Моя мама именно так говорила одной своей знакомой.

– Но у нас ведь и так все будет, – принялся возражать Купидон. – Папа обещал дать немного мебели для нашего дома. Мама сказала, что разрешит нам брать с собой сколько угодно пирогов и чая с молоком. А я стану тебе самым хорошим и преданным мужем. Ну и зачем нам деньги? – спросил влюбленный Купидон, не сомневавшийся, что с милой рай и в шалаше, а верней, в лебедином домике.

– Нет, я не выйду замуж за бедняка. Вот так! – твердо возразила возлюбленная.

– Что ж, посмотрю, сколько у меня денег в копилке, хотя, мне кажется, я тебе должен быть дорог без денег. – И Купидон, вздохнув, отправился проверять состояние своих финансов, переживая примерно то же, что и взрослый мужчина, который готовится к свадьбе.

С финансами у него, увы, дело обстояло далеко не блестяще. Карманные деньги он привык тратить тотчас же, как их выдавали, осыпая с королевской расточительностью подарками свою возлюбленную.

Пробив дырку в фарфоровой копилке, он высыпал и пересчитал ее содержимое. Сплошное расстройство. Семьдесят пять центов, да еще пуговица, которую он однажды просто так опустил в копилку.

Чтобы завоевать даму сердца, Купидон мог пойти на любую жертву. И он продал свою живность, которую составляли хромая курица, кролик и отборная коллекция гусениц. Цену ему предложили хорошую. Но при всей выгоде сделка принесла лишь пару долларов.

Он отправился по друзьям, у которых выклянчивал взаймы небольшие суммы, не называя – из опасения насмешек – истинной причины своей нужды, но так искренне и красиво сетуя на временное безденежье, что никто не мог ему отказать.

Порядком понервничав и исчерпав все ресурсы, Купидон обнаружил себя обладателем трех долларов. Сумма ему показалась огромной, но как же он был наивен!

Три доллара у него составились из блестящих монеток. Убрав их в новый красный кошелек, он с вполне объяснимой гордостью сложил его к ногам возлюбленной. Увы, труд любви оказался напрасен! Жестокая дева одним махом разбила его надежды.

– Это даже не половина необходимого, – холодно произнесла она. – Нам нужны самое меньшее десять долларов. И не рассчитывай ни на что, пока не добудешь их.

– О Чак-Чак! Но я же ведь так старался. Давай сделаем вид, будто собранного нам достаточно, – умолял Купидон.

– Нет, не хочу! Да и домик для лебедей мне не слишком нравится. Он старый. И ты не такой красивый, как раньше.

– Но ведь это ты захотела состричь мне волосы, а теперь упрекаешь тем, что я некрасивый! – горестно возопил юный влюбленный, глубоко раненный подобной несправедливостью.

Но на Чак-Чак накатило строптивое настроение, и, оставаясь глуха к уговорам его и мольбам, она с равнодушным видом легонько раскачивалась в кресле-качалке.

– Тогда я найду какой-нибудь способ добыть еще денег, если ты подождешь. Ты ведь подождешь? – жалобно глянул на нее Купидон.

– Подумаю, – не стала связывать себя обещаниями она.

И вот, томясь от ужасной неопределенности, заставлявшей сердце